Чтение онлайн

подобный приказ, — что само по себе невозможно, — ни один баск его бы не выполнил.

— Возможно, бомбежка производилась по ошибке...

— Эта ошибка длилась три часа с четвертью... Хуже того, на месте оказались журналисты

и кто-то из местных каноников. Он уже написал в Ватикан.

— Ватикан? Ватикан поддерживает каудильо. Досадно другое: мы разбомбили город и все

коммуникации вокруг него, а испанская пехота никак не воспользовалась этим

прекрасным шансом.

30

апреля

1937

года,

Герника

Каноник Альберто де Онайндия взял лист бумаги. Его глаза до сих пор слезились, руки

дрожали. Он не мог спать по ночам и проводил долгие часы в молитве, но и молитва не

приносила успокоения. То, чему он стал свидетелем, по-прежнему горело у него в груди.

Ему казалось, что пожары Герники выжгли в его сердце незаживающую рану.

Наконец он решился и излил свои чувства в письме к кардиналу Гома, высшему иерарху

испанской церкви:

«...Дети и женщины, погребенные во рвах, громко молящиеся матери, католики,

умерщвленные преступниками, у которых нет ни капли сострадания... Несчастным людям,

укрывшимся от воздушного налета, пришлось покидать убежища под пулеметным огнем.

Все кругом пылало.

Я ушел из Герники в час ночи. От ужаса никто не плакал и не кричал. Невыносимые

страдания превратили нас в бесчувственные статуи.

Ваше высокопреосвященство, ради величия и славы Слова Божьего, ради Плоти и Крови

милостивого Господа, нельзя допустить, чтобы свершилось столь же апокалиптическое

преступление в Бильбао...»

Он просил католическую Церковь вступиться за Страну Басков.

Ответ пришел через неделю.

Кардинал Гома написал:

«Позвольте мне в качестве совета на ваше отчаянное письмо дать простой совет: пусть

Бильбао сдастся».

Сентябрь 1942 года, Берлин

Адольф Галланд не опуская глаз слушал до крайности раздраженного Геринга.

— Ни одна бомба не упадет на территорию Германии! — гневно говорил рейхсмаршал. —

Я дал это обещание германскому народу и сдержу его!

— Они уже упали, — угрюмо отозвался Галланд. — Можете слетать и полюбоваться.

— Упали? Так чтоб их там не было! — заорал Геринг. — Не валяйте дурака, Дольфи!

Германия не станет переходить к обороне. Наш девиз — нападение, атака.

«Дольфи» знал, как выглядит уничтожение города бомбовыми атаками с воздуха.

Слишком хорошо знал. Он не сомневался: урок Герники хорошо был усвоен не только

немцами, но и их противниками...

1940 год, Париж

Пикассо оставался в Париже, когда туда вошли немцы. Тем утром он сидел у себя на

квартире и хмуро смотрел в окно.

Раздался стук в дверь.

Пикассо встал, отворил. Показались двое офицеров в черной униформе. Вежливые,

подтянутые. С интересом осмотрелись по сторонам.

Их внимание привлекла репродукция картины «Герника», висевшая на стене.

— Вы ведь художник? — обратился один из офицеров к Пикассо. — Нам так сказали.

— Правильно сказали, — буркнул Пикассо.

Немецкий офицер показал на репродукцию:

— Это ведь вы сделали?

Пикассо прищурился и отчетливо ответил:

— Нет, господа, это сделали вы...

26. Автомобильная княгиня

— Что ни говорите, фройляйн Брунгильда, а женщина в авиации всегда будет

исключением, — заметил Билл Хопкинс, подавая Брунгильде руку и помогая ей встать.

Брунгильда вспыхнула:

— Если я случайно споткнулась и упала на ровном месте, это вовсе не означает, что я не в

состоянии поднять в воздух самолет! Если уж на то пошло, человек, летающий на

аппарате тяжелее воздуха, всегда будет исключением из правил.

— И все-таки эти авиатрисы, первые дамы за штурвалом аэропланов, — они все, если

верить рассказам, были весьма уникальными личностями, — примирительным тоном

проговорил Хопкинс.

Брунгильда сощурилась, с подозрением разглядывая открытое лицо американца: уж не

насмехается ли он.

— Все, кто в своем деле первый, так или иначе — уникум, — отрезала Брунгильда. — А

что касается авиации, то она стала, в том числе, и средством борьбы за равные права

женщин...

— И поэтому дамы-авиатрисы рвались на фронт?

— Думаете, женщинам не свойственно желание послужить Родине? Полагаете, мы не

способны презирать опасность и даже упиваться ею? — Брунгильда напряглась, готовясь

отразить словесную атаку. — Вот, например, Софья Долгорукая. Никогда не слышали?

— Возможно, краем уха, — сказал Билл Хопкинс, отводя взгляд.

— Софья Алексеевна была дочерью графа Бобринского, сенатора, обер-гофмейстера,

председателя Императорской Археологической комиссии. Словом, человека знатного,

высокопоставленного и просвещенного. Сама она усвоила самые передовые идеи. Я

думаю, она была идеалисткой в высоком смысле этого слова.

— Да? — переспросил Хопкинс. — А почему?

— Потому что она избрала своей специальностью медицину.

— Разве тогда женщин допускали изучать медицину? — удивился Хопкинс. — Мне

казалось, они ограничивались ролью медсестры.

— В какой-нибудь Англии — да, — кивнула Брунгильда. — А вот в России — нет. Россия

вообще в смысле «женского вопроса» была, можно сказать, «впереди Европы всей». Так

что Соня Бобринская стала врачом-хирургом. С 1907 по 1912 год, то есть, с двадцати до