Чтение онлайн

Вечером Антон Николаевич вынес ведро. После присел перед ней, на корточки, и взглядом указывая на тарелку, спросил:

– Есть хочешь?

– Хочу, но не буду, – одними губами прошептала Таня.

Антон Николаевич вздохнул, поднялся и, положив одеяло и подушку на пол, ушел.

Уснуть и не думать о еде, не удавалось. Холодный пол, если она ложилась на живот, давил на ребра, если на спину– впивался в лопатки. Пришлось свернуть одеяло и лечь сверху. Помогло это слабо. К тому же уснуть мешал голод, а тарелка с мясом его только разжигала. Таня пила воду надеясь хоть как-то усмирить его. В конце концов, она провалилась в спасительную яму сна.

Проснулась Таня от острой рези в животе. Ее тошнило. Голова шла кругом. Сил сдерживать стон не было. Боль острым клинком пронзала живот, скручивая тело в позу эмбриона. Захватила все мысли, каждую клеточку ее тела и не исчезала ни на миг. Таня попыталась, дотянутся до стола, на котором стояла тарелка, но не смогла, но ей это не удалось. Вода больше не спасала.

Когда в комнату вошел Антон Николаевич и увидел Танины муки, он опустился перед ней на колени, приподнял ее голову руками и, глядя в глаза, прошептал:

– Ну, зачем ты так себя мучаешь? Зачем тебе все это надо?

Таня отвела глаза и ничего не ответила. Антон Николаевич положил ее голову на подушку и вышел.

Сколько прошло времени между его уходом и возвращением, Таня не смогла понять. Ей это время показалось вечностью. Каждый вздох давался с трудом и отзывался болью и новыми спазмами. Открыв глаза, она увидела сидящего на ее кровати Антона Николаевича. Он пристально глядел на ее муки. По его осунувшемуся и уставшему лицу и нервным движениям рук, ей стало понятно, как он переживает.

Она тихо прошептала: –Дай.

Сил плакать уже не было.

Он встал, взял со стола тарелку и присел над ней:

– Вот теперь ты готова говорить. Сядь.

Таня, кривясь от боли, села. Их глаза оказались на одном уровне.

– Послушай, – начал Антон Николаевич, – Тебе больно. Нам тоже было больно, когда ты ругала нас, орала как полоумная, кидала едой и уходила из дома. Понимаешь?

Таня кивнула.

– Я все понимаю, молодость, максимализм, к тому же тебе промыли мозги в интернете и еще бог знает где. Мы же не звери. Мы любим тебя. Пойми, я не получаю удовольствия от твоих мучений. Но ты представь, что твои обвинения и крики – это наручники, которые нас сковывают, а наша любовь – это голод. Мы видим тебя, но не можем дотянуться. Понимаешь?

Таня вновь кивнула. По ее щеке побежала слеза.

– Я не зверь и не заставлю тебя есть то, что ты не хочешь, – он поднялся, подошел к столу и вернулся с двумя тарелками. На одной лежало мясо, на другой зеленый салат, помидоры, огурцы и болгарский перец нарезанный колечками: – Сама выбирай, что ты будешь. Но не заставляй нас, поступать, так как хочешь ты. Я тебе даю свободу выбора, и ты дай ее нам.

Он протянул обе тарелки Тане. Она смотрела на них и не могла прикоснуться к еде. Слезы текли из ее глаз.

– Мы не так богаты, чтобы готовить каждому отдельно, но я могу пообещать: я постараюсь учитывать и твои интересы. Если ты все еще желаешь оставаться вегетарианцем. Только нас не заставляй, хорошо? И не обвиняй в том, что мы не такие как ты.

– Я все поняла. Прости меня, папа, – Таня отодвинула от себя тарелки и обняла отца за шею, – Я все-все поняла.

Она уткнулась в плече отца и тихо вздрагивая, рыдала…

Позже они всей семьей сидели за столом, и никто не предъявлял никому претензии. Они уважали и любили друг друга.

Той бойни не было конца,

И близко смерть подкралась…

Во тьме горящие глаза…

И мало жить осталось.

Война. Залпами тысячи орудий она оставила зияющую дыру, наверное, в каждой семье нашей страны, нашей Родины. Из поколения в поколение, из уст в уста передается множество историй, рассказов, случаев тех далеких, пропитанных горечью и гарью, лет. Если их собрать все вместе можно создать потрясающую книгу, которая сможет воссоздать события давно ушедших, но не забытых дней. В моей семье не осталось людей, прошедших войну, но память о них продолжает жить. Эта история прошла через несколько поколений. Моя бабушка сохранила ее в своей памяти, чтобы поведать своим детям и внукам, а я хочу рассказать всему миру.

Деревня была небольшой, всего одна улица, которая словно стрела, пронизывала насквозь пустоту белоснежных мертвых полей. Сорок домов-избушек, стояли стройной линией, некоторые уже давно покосились от старости.

Чинить было некому. Мужчины ушли на фронт. На хрупкие плечи женщин, детей и стариков легла непосильная ноша выживания в жестоких зимних условиях. Чтобы обогреться, женщины рубили дрова недалеко в лесу, загружали в сани и сами везли в деревню. Лошадь была всего одна. Конь Орлик. Он сопровождал всех по очереди.

Устинья уже давно привыкла к такой жизни. Конечно, в первые военные месяцы было тяжело. Известий от отца, ушедшего на фронт, давно не приходило, а мать она не знала с самого рождения. Деревня стала ее большой семьей, поэтому она сама заготавливала сено, чтобы прокормить скудный скот, рубила дрова и таскала их на себе, пахала и сеяла. Все, что пожинали, тут же забирали в города, чтобы кормить мужчин. Но девушка прекрасно понимала, что сдаваться нельзя, деревне необходим каждый рабочий человек. Прошло уже два года, и деревня потихоньку привыкала к такому образу жизни, даже детвора стойко помогала взрослым, работая до самой ночи. Вот только к холоду невозможно было привыкнуть, мороз пробирал насквозь до костей.

Сегодня Орлик был со своей любимой хозяйкой, они понимали друг друга. В лес глубоко не заходили, поэтому дорога до деревни не была долгой, но она доставляла удовольствие обоим. В пути девушка могла спокойно подумать, отключиться от этой жестокой реальности, пропитанной слезами. Посильнее укутавшись в телогрейку, она поудобнее устроилась в санях.

– Эх, Орля, какая же сегодня погода, прям как из стихотворения, как оно там…, – девушка улыбнулась и потерла ладони. – Ах, вспомнила… Мороз и солнце, день чудесный! Именно чу-де-сный, – Устинья проговорила это слово по слогам, с каким-то особым наслаждением выделяя каждый. – Сейчас бы гулять и гулять, играть в снежки, лепить снеговиков.

Орлик поднял уши и фыркнул, слегка замедлив темп.

– Эх, я помню, что идет война, но я хочу, чтобы это оказалось сном. Страшным сном. Я сейчас ущипну себя и тут же проснусь.

Устья на мгновенье замолчала, Орлик почувствовал настроение хозяйки и перешел на шаг.

– А ведь скоро новый го…, -девушка не успела договорить, ее прервал хруст веток, раздавшийся совсем рядом и звук чужого голоса, точнее нескольких голосов мужчин.

Орлик навострил уши и остановился.

– Тише, Орля, тише, – Устинья вылезла из саней и прижалась к коню, поглаживая его по боку. Оба стояли безмолвно, боясь даже дышать, они внимательно прислушивались к голосам, которые раздавались все ближе, и вскоре можно было расслышать слова:

Конец ознакомительного фрагмента.