Чтение онлайн

Когда Пикридиос Гуделес попросил одного из них помочь снести на берег вещи, тот даже не шелохнулся. Гуделес раздраженно поднял бровь.

– Похоже, мне страшно повезло и я наскочил на глухого мула, – произнес он, поворачиваясь к другому грузчику, столь же невозмутимому. Голый по пояс, тот безмятежно грелся на солнце. Он тоже словно не заметил Гуделеса.

– О Фос милосердный, неужто мы попали в страну глухонемых? – вопросил бюрократ, начиная уже сердиться. В Видессосе он привык к почтительности.

– Пусть меня испепелят духи, если я не заставлю их слушать! – заявил Ариг и шагнул к грузчикам, стоявшим у причала.

Они уставились на него со злобой. Между хаморами и аршаумами не водилось особой приязни.

Ланкинос Скилицез дотронулся до руки Арига. Офицер недолюбливал бюрократов и к тому же не прочь был позабавиться видом униженного чиновника. Но Ариг мог каким-нибудь неосмотрительным поступком вызвать драку. Этого Скилицез допустить не хотел.

– Позволь, я попробую, – предложил он.

Причальные крысы без всякого страха уставились на Скилицеза. Видессианский офицер был крупным человеком, сильным, крепким, с лицом старого солдата, но грузчиков хватит, чтобы расправиться и с ним, и с его друзьями. К тому же он явился в компании с аршаумом…

Но они перестали скалиться и удивленно заулыбались, когда видессианин заговорил с ними на их языке. После недолгих переговоров четверо из них встали и взвалили на плечи вещи послов. Только Ариг нес свое имущество сам. Он не собирался доверять хаморам.

– Должно быть, очень полезно уметь разговаривать с людьми на их языке, где бы ты ни оказался, – восхищенно обратился Виридовикс к Скилицезу. Едва ступив на берег, галл обрел свою былую жизнерадостность и болтливость. Подобно гиганту Антею, он черпал силу в прикосновении земли, своей матери.

Скилицез сдержанно кивнул в ответ. Это, похоже, весьма раздосадовало Виридовикса – тому хотелось потрепать языком.

– А ты, мой дорогой Горгидас, сочинитель исторических трактатов, – разве ты не хотел бы, чтобы эти ребята перемолвились с тобой словечком на твоем родном языке? Чтобы ты мог сам задавать им вопросы, не прибегая к переводчику?

Горгидас не обратил внимания на насмешку. Замечание Виридовикса задело больное место в его душе.

– Клянусь богами, галл! Ничто другое не доставило бы мне большего удовольствия. Хотел бы я в этом чужом мире поговорить на моем родном языке – хотя бы с одним человеком! Ты – самый близкий из всех, кого я здесь знаю, но даже в разговоре с тобой эллинский так же бесполезен, как кельтский. А тебя разве не раздражает, что ты все время должен говорить по-видессиански или по-латыни?

– Да, раздражает, – быстро согласился Виридовикс. – Даже римлянам лучше, чем нам. Они могут общаться друг с другом, их язык не умрет. Я пытался обучать кельтскому моих подруг, но они не считали, что это так уж необходимо. Боюсь, я выбрал этих девчонок только потому, что они красивы и пылки в постели.

И вот ты остался совсем один, подумал Горгидас.

Как бы подтверждая эти мысли, галл внезапно взорвался. Он разразился дикими криками на кельтском языке. Ариг и видессиане широко пораскрывали рты, глядя на него. Местные жители тоже воззрились на Виридовикса – их удивляла его бледная кожа, веснушки, огненно-рыжие волосы. Они даже отступили на несколько шагов, возможно опасаясь, что незнакомец произносит какое-то заклинание.

Виридовикс проорал несколько песен, а затем остановился, ругаясь на смеси всех известных ему языков.

– Проклятье, я забыл, как там дальше! – простонал он и повесил голову.

После столицы с ее широкими прямыми улицами, вымощенными булыжником или деревянной брусчаткой, с ее удобной системой канализации, Приста производила на путешественников своеобразное впечатление. Главная торговая магистраль города оказалась обычной грунтовой дорогой, покрытой толстым слоем засохшей грязи. Она петляла, как тропинка в лесу, и была немногим шире обычной просеки. Помои и отбросы стекали по небольшому каналу, прорытому посреди улицы. Горгидас увидел, как один кочевник непринужденно спустил штаны и помочился в канал. Никто не обратил на него внимания. В Элладе, где родился и вырос Горгидас, подобные вещи тоже были обычным явлением. Крик «Поберегись!» предупреждал прохожего о том, что очередной котел с отбросами сейчас будет выплеснут на улицу.

Но римляне относились к вопросам гигиены куда более серьезно. В больших городах Видессоса также соблюдались правила санитарии.

«Ну так что из этого? – подумал Горгидас. – Даже здесь, в заштатной Присте, наверняка есть жрецы-целители, которые спасают безнадежных больных». Однако затем Горгидас подумал о том, что многие из жителей Присты следуют степным обычаям и не поклоняются Фосу.

Грек бросил взгляд на храм видессианского Доброго Бога, стоящий неподалеку. Серые неоштукатуренные камни, глубокие царапины на стенах – все свидетельствовало о том, что это одно из самых старых зданий в городе. Шар на вершине купола был не позолочен, а покрыт желтой краской, наполовину облезусшей.

Скилицез заметил это и нахмурился. Что касается Пикридиоса Гуделеса, то если он и чувствовал какое-то недовольство при виде запущенности храма, то, во всяком случае, держал это при себе.

Однако чиновник стал более разговорчивым, когда его глазам предстало то, что местные жители именовали «лучшей гостиницей города».

– Ну и дыра! – проворчал чиновник. – Я видел коровники куда более чистые, чем эта, с позволения сказать, гостиница.

Местные жители, сопровождавшие видессиан, зло оскалились. «Ага, – подумал Горгидас, – они все-таки понимают видессианский язык». Но в душе грек был полностью согласен с Гуделесом.

Общая комната оказалась маленькой, мебели в ней было немного, и совершенно очевидно, что вот уже несколько лет здесь не делали уборки. Стену над каждым факелом покрывал густой слой сажи. В комнате пахло дымом, кислым вином и еще более удушливым потом.

Клиентура гостиницы состояла из темных личностей, которые вполне могли оказаться родными братьями паршивцев, околачивающихся на пристани. Хотя большинству было уже за сорок, все были одеты в длинные, кричаще-яркие туники, вроде тех, что носили уличные хулиганы Видессоса: у каждого на пальцах и шее висело изрядное количество золотых цепей и колец. Голоса звучали громко и резко. Речь была перегружена воровским жаргоном.

Виридовикс прошептал по-латыни:

– Я не сяду играть в кости с этими парнями, даже если мне приставят нож к горлу.

– Воров видно издалека, – ответил ему Горгидас на том же языке, – даже если это богатые воры.

Хозяин постоялого двора – коренастый человечек с мрачным выражением лица и жуликоватыми глазками, – казалось, задался целью разрушить расхожее представление о трактирщике как о человеке добродушном и приветливом. Комната, которую он с ворчанием выделил посольству, оказалась такой маленькой, что едва вместила пять соломенных матрасов – их притащил слуга. Гуделес бросил тому мелкую монету.