Чтение онлайн

Это была наступательная граната, брошенная Тео. Не осколочная, а обычная, предназначенная для того, чтобы противник прекратил на какое-то время стрельбу, зарывшись в землю. И не успело еще замолкнуть эхо взрыва, как мы принялись снова поливать огнем кусты, где прятались арабы. Пулеметные очереди прозвучали сразу после взрыва как предсмертный хохот каких-то злых духов.

Сзади послышалась команда: «En avant! En avant!» [40] Мы вскочили на ноги — и схватка была закончена. В кустарнике мы нашли трех молодых арабов, чьи лица были так изрешечены пулями, словно на них высыпала оспа.

Они были капитально оснащены: две винтовки «энфилд», английский пулемет «стен», бинокли, компасы, хорошие ботинки. В мюзет(вещмешках) у всех были бритвенные принадлежности, зубные щетки, одеяла, в карманах письма, документы. Мы взяли их оружие и снаряжение; Ауриемма снял у одного из арабов ботинки — они оказались ему впору. Затем мы дошли до конца ущелья, где встретили бойцов 13-й бригады, уже разводивших костры, вокруг которых мы и собрались, ожидая приказа разбивать лагерь.

Французские регулярные войска набирают в свои ряды лояльных местных жителей, которые служат под началом офицеров-французов. Четыре дня назад батальон таких арабских добровольцев, составлявших гарнизон одного из фортов в горах, взбунтовался. Солдаты перебили французских офицеров, а также некоторых своих товарищей, отказавшихся участвовать в мятеже, разорили форт и ушли к феллахам.Французское командование имеет фотографии и досье этих мятежников и, само собой, не успокоится, пока не выловит их всех до единого. Поэтому теперь всякий раз, когда в этом районе берут в плен или убивают какого-нибудь араба, обязательно приезжает сотрудник Второго отдела, чтобы проверить, не служил ли этот человек в форте. Так было и сегодня. Спустившись к выходу из ущелья, мы рассчитывали отдохнуть и спокойно провести вечер, но тут объявился офицер Второго отдела. Наш взвод сегодня экип дю жур(на дежурстве), и потому именно ему было приказано выделить двух добровольцев, которые должны были вернуться к тому месту, где были убиты три араба, отрезать их головы и принести для опознания.

Дорнах, проявив похвальное постоянство, выбрал меня и Ауриемму, и мы отправились в обратный путь на поиски трупов. Быстро темнело, и мы с трудом нашли то самое место, потратив на это целый час. Дорнах, отчаянно жестикулируя, свистящим шепотом велел нам держаться как можно тише и смотреть в оба. В этом он был прав: если бы какие-нибудь арабы вдруг наткнулись на нас и увидели, что мы отрезаем головы их товарищам, вряд ли нас ожидала бы легкая смерть.

Дорнах достал маленький острый перочинный нож и принялся за работу. Я в каком-то оцепенении наблюдал за тем, как он кровавыми руками перерезает трупам шеи. Прямо сцена из «Макбета»! Дорнах же проделывал все это не моргнув глазом, спокойно и сосредоточенно, словно тушку кролика свежевал. На то, чтобы отрезать две головы, у него ушло полчаса, и к этому времени, обеспокоенный нашей задержкой, командир роты послал людей на поиски. Мы услышали, как они окликают нас, но Дорнах приложил окровавленный палец к губам, запрещая нам отвечать. Голоса приблизились — и вот уже совсем рядом выкрикнули мое имя. Я откликнулся, и в ту же секунду Дорнах, бросив нож, схватил свой «стен» и, вскочив на ноги, направил его на меня. Он процедил сквозь зубы, что пристрелит меня на месте, если я издам еще хоть один звук. У него был вид абсолютно невменяемого, и сомневаться в том, что этот ублюдок так и сделает, не приходилось. Он закончил возиться со второй головой, а третью не имело смысла брать, так как лицо было обезображено пулями до неузнаваемости. В наказание за мой «проступок» Дорнах велел мне тащить обе головы в моем мюзет.Пока мы шли вниз, кровь сочилась из голов на мой спальный мешок и на продовольствие и стекала у меня по спине.

Головы весят немало, и на обратный путь у нас ушло минут сорок пять. К этому времени совсем стемнело. Люди готовили пищу на кострах, но при нашем появлении побросали все и сбежались посмотреть на трофеи, освещенные фарами джипа. Их сфотографировали, и мне велели выкинуть их. Взяв головы за окровавленные волосы, я забросил их подальше в кусты.

Спустя некоторое время произошел инцидент, который я буду до конца жизни вспоминать с содроганием, хотя тогда он заставил нас всех кататься от хохота. Испанцы из 2-го взвода приготовили котел супа, растворив в воде пакетики сухого концентрата. После того как все насытились, значительное количество супа осталось, и испанцы пригласили немца из соседнего взвода разделить их трапезу. Когда немец налил себе в миску супа и собирался приступить к еде, один из испанцев с хохотом вытащил из котла голову араба, которую он отыскал в кустах. Хохот привлек наше внимание, и мы увидели незабываемую картину: испанец в вытянутой руке держит за волосы отрезанную голову, с которой стекает суп, а немец в ужасе застыл на месте, бледный как полотно. Затем немец резко отвернулся и его вырвало. Испанец вместе со своими товарищами захохотал пуще прежнего. Юмор, конечно, своеобразный, но тут со вкусами спорить бесполезно; в тот момент и я вместе со всеми умирал со смеху — со всеми, кроме несчастного немца, разумеется. Он так и не притронулся к супу: ему стало худо уже оттого, что он чуть не съелего; примерно то же самое испытываешь, едва избежав автомобильной катастрофы.

Это был, наверное, самый длинный день из всех, что я провел в легионе. После ужина мы забрались в грузовики, которые отвезли нас в Медину. Там мы часа два снимали палатки и грузили их вместе с прочим оборудованием на машины при свете фар, а уже в полночь отправились в долгий путь «домой», в Филипвиль. Ночь была ясная, мы дрожали от холода и думали о приближающемся Рождестве.

Вот уже две недели мы живем в Филипвиле. Дни заполнены всевозможными скучными хозяйственными работами и бесконечными проверками, но время от времени мы выбираемся в город развлечься. В воскресенье — выходной (картье либр),в течение недели по вечерам тоже дают увольнительные, но тут есть одно небольшое препятствие.

Препятствием служит старшина Берггруэн, который подвергает осмотру всех выходящих в город. Он человек с характером и определенными способностями, и то и другое не доставляет никакой радости окружающим. По рождению он француз, но его вдохновенное сотрудничество с гитлеровскими штурмовиками в годы войны существенно подпортило его отношения с соотечественниками. Садистские наклонности Берггруэна свидетельствуют о том, что он кое-чему научился у нацистов, которым служил, и теперь он не упускает случая применить приобретенные навыки на практике, когда имеет дело с такими отбросами общества, как мы. Осмотр проводится очень придирчиво, и если обнаруживается какой-либо непорядок в одежде — цветные носки, к которым имеют пристрастие итальянцы, или маленькое пятнышко на кепи, — то увольнительная рвется в клочки, а сам провинившийся нередко получает в придачу чувствительный удар под дых.

Со временем это стало эффективным сдерживающим фактором, и количество желающих получить на вечер пермиссьон ан виль(увольнительную в город) с каждым днем уменьшается. Да Филипвиль и не стоит таких жертв. Все его развлечения ограничиваются барами и борделями. Правда, при первом же выходе в город я обнаружил очень симпатичный салон дю те(чайную) с не менее симпатичной официанткой, но, увы, помимо меня, ее обнаружили многие. Я не пробыл в чайной и пяти минут, как она стала наполняться легионерами; все они в доказательство своей преданности заведению и официантке накинулись на пирожные с кремом. Однако в придачу к пирожным каждый из нас получил лишь очень сладкую улыбку, дальше ни у кого из нас дело не пошло. Зовут официантку Шанталь.

Согласно заведенному порядку, в городе мы перебираемся из бара в бар, нагружаясь черным аперитивом «Перно», болтаем с другими легионерами или солдатами регулярной армии, пока нам не надоедает военная тема, затем заваливаемся по выбору в кино или бордель, и на этом развлечения заканчиваются. В лагерь невозможно вернуться ранее часа ночи, когда за легионерами приходит в центр города грузовик. После полуночи все, как правило, впадают в тоску. Спрашиваешь себя, стоило ли вообще идти в увольнение. Город вымирает: бордели закрыты, в немногих еще открытых барах пьют или спят за столами одиночные наиболее стойкие посетители. Я в этот час обычно покупаю какой-нибудь кассекрути гуляю с ним по улицам. Иногда меня окликают с противоположной стороны улицы, и я различаю в темноте расхристанную фигуру нетрезвого сотоварища, которому хочется напоследок выпить с кем-нибудь на двоих. Я отклоняю предложение и продолжаю бесцельно бродить по городу, пока нас не подбирает грузовик, и мы возвращаемся в лагерь с песнями и шутками после «потрясающего вечера».

Завязать какие-либо контакты с местными жителями невозможно: стоит нам появиться в городе, как все они куда-то исчезают, а если и появляется кто-нибудь в воскресенье, то нас в упор не замечает. На самом-то деле они нас, конечно, замечают и именно поэтому сторонятся. Я однажды завязал разговор с владельцем небольшого бистро, поглотив неизменный бифштекс с фрит(с жареным картофелем) и запив его литром красного вина. Мы поговорили о том, что ожидает Алжир в будущем. Хозяин бистро смотрел на вещи с оптимизмом. Вот уже третье поколение его семьи живет в Филипвиле, сказал он, и почему бы не прожить здесь еще как минимум трем? Город, по провинциальным меркам, не маленький, и, как он говорит, французы строят его вот уже больше ста лет, так что вполне имеют право жить здесь. Мне его доводы кажутся разумными, но далеко не все местные согласны с ним.

Недавно де Голль приезжал в Алжир и выступал здесь с речами, которые многие здешние французы сочли предательскими, потому что президент сказал, что алжирским мусульманам нужно дать возможность самим решить свое будущее. Он хочет во что бы то ни стало покончить с затянувшейся войной — и не просто ради мира как такового, а потому, что война опустошает французскую казну и, если ее не прекратить, экономика Франции потерпит крах. В 1958 году, повторно придя к власти, де Голль обратился к французским колонистам в Алжире со словами: «Je vous ai compris — Algerie francaise». [41] А теперь он, похоже, изменил свою позицию и ищет компромиссное решение, которое дало бы стране независимость, но оставило бы Алжир в сфере французского влияния.