Чтение онлайн

На протяжении всего лета мы не имели от него никаких известий и ни разу не слышали, что кто-нибудь встречал его в горах. Миссис Ковакс вернулась в «Финлен»; Мэй-Анна говорила, что им нужны деньги, но мы знали, что она просто чувствует себя одинокой: не могла она сидеть одна дома целыми днями. Наконец месяца через три после ухода Джекфиша она снова стала встречаться с мужчинами и однажды вечером не пришла ночевать и вернулась только под утро. Мэй-Анна никогда нам об этом не рассказывала, но мы все знали сами, ибо о таких вещах все узнают очень быстро.

И вскоре миссис Ковакс уже выходила из дома каждый вечер и утром возвращалась пьяной. Мы знали, как обеспокоена этим Мэй-Анна, хотя нам она говорила, что ее мать просто хочет завести новые знакомства. Однажды, придя к ней, мы с Виппи Берд услышали их громкий спор.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, Джекфиш выбросит тебя к чертовой матери! – восклицала Мэй-Анна.

Миссис Ковакс заявила, что он не может выбросить ее к чертовой матери, так как это ее собственный дом.

– Тогда он просто не вернется, – настаивала Мэй-Анна.

– Я и так знаю, что он не вернется. Он умер, – возразила миссис Ковакс. – Он упал со скалы и разбился, а останки растащили медведи.

Когда Мэй-Анна вышла к нам, она была бледна как полотно и непрерывно терла глаза носовым платком. «Он вернется, я знаю, но это уже неважно, потому что все кончено», – сказала она нам. С этого времени Мэй-Анна больше не пыталась воздействовать на миссис Ковакс уговорами, вместо этого стала вести себя с ее новыми знакомцами как можно хуже, надеясь этим их отвадить. Эта тактика, однако, не слишком помогала; однажды она даже попросила Бастера попугать очередного хахаля миссис Ковакс, и тот действительно исчез, но вместо него миссис Ковакс привела другого. В тот период мы с Виппи Берд старались быть особенно предупредительными с Мэй-Анной, ведь мы-то знали, что она очень страдает.

Но ситуация все ухудшалась. Осенью, когда и все остальные уже начали думать, что миссис Ковакс была права, считая Кука мертвым, Сплукс Ши, бармен из «Голубого попугая», прямо-таки поселился у нее в доме, и большую часть времени они то валялись пьяные вдрабадан, то опохмелялись.

Джекфиш вернулся домой в октябре. Мой папа увидел его первым и тотчас же позвал нас с Виппи Берд полюбоваться на это зрелище: торопясь домой, Джекфиш шустро семенил прямо по середине мостовой, толкая перед собой тачку с инструментом. Тачка никак не хотела двигаться с нужной быстротой, Джекфиш опрокинул ее прямо на мостовую перед крыльцом миссис Ковакс и взлетел на него, перепрыгивая через две ступеньки. Он ворвался в дом, громко призывая Мэй-Анну и миссис Ковакс. И тут он увидел миссис Ковакс в комбинации, а рядом с ней Сплукса в одних трусах, расправляющихся с очередной бутылкой. Мы так никогда и не узнали, что они тогда сказали друг другу и сказали ли вообще что-нибудь, но через минуту Джекфиш был снова на крыльце, и папа схватил его за руку и начал было говорить, что миссис Ковакс, несмотря ни на что, хорошая женщина. «Только не вздумай бросать семью, ирландская ты башка!» – повторял папа, но Джекфиш вырвал руку и побежал вниз по улице.

И тогда мы с Виппи Берд услышали, как кричит Мэй-Анна. Она выбежала вслед за ним на крыльцо и крикнула ему вдогонку «Дже-е-екфиш!» так жалобно, что мое сердце облилось кровью. Даже в фильме «Ее мужчина», где ее покидает любовник в исполнении Джона Гарфильда, ее зов не звучал так убийственно жалобно, как в тот день на крыльце ее родительского дома. Она крикнула только один раз, но этот крик, словно удары траурного колокола, многократно отразился от домов Кентервилльского квартала. «Джекфиш, Джекфиш, Джекфиш…» – повторяло эхо в полной тишине, с каждым разом все слабее, но Джекфиш ушел, ни разу не обернувшись.

Причина его долгого отсутствия заключалась в том, что он наткнулся-таки, как мечтал, на богатую россыпь. Но Мэй-Анна не думала об этом, ей только хотелось, чтобы он вернулся. Найденная им золотая россыпь была не то чтобы очень большой, но вполне достаточной, чтобы обеспечить им всем троим безбедную жизнь. Виппи Берд сказала, что, если бы Джекфиш не ушел, Мэй-Анна никогда бы не стала Марион Стрит, так что, может быть, все обернулось к лучшему. А может, и наоборот.

Свою находку Джекфиш продал за сто тысяч долларов, а потом уехал в Европу, откуда слал Мэй-Анне открытки раз в один-два месяца. Он ничего ей не писал, даже не подписывал открыток, но Мэй-Анна знала, от кого они. Растратив в Европе свой капитал, он вернулся в Бьютт и работал на медной шахте, пока не повредил позвоночник, поскользнувшись на мокрых досках, стал ходить на костылях, и ему назначили пособие. В это время Мэй-Анна была уже в Голливуде, но он прямо написал ей обо всем, что с ним случилось, и она каждый месяц исправно посылала ему деньги, пока он не умер.

Мы с Виппи Берд иногда заходили его проведать, приносили ему от наших родителей гостинцы – кольца со смородинным вареньем, которые он так любил. Он говорил, что из нас вышли бы настоящие сестрички из благотворительного общества, но на самом деле состояние его духа было таково, что шутил он уже через силу. У нас дома он с тех пор побывал только однажды, и это случилось, когда умер папа. Папа лежал в гостиной, и мама сказала мне, чтобы я шла спать, потому что этой ночью с папой хочет побыть один его друг. Я не могла заснуть и, услышав чей-то голос внизу, тихонько спустилась по лестнице, чтобы посмотреть, кто это. «Я должен был тогда послушать тебя, Томми, я пришел сказать тебе, как ты был тогда прав, я просто болван и больше ничего». Я тихонько вернулась в свою комнату, и Джекфиш никогда не узнал, что я слышала его слова.

Если в нашем городе случалась премьера очередного фильма с участием Мэй-Анны, Джекфиш присутствовал обязательно – его рыжую шевелюру было невозможно не заметить. Однажды я видела, как он плачет, выходя из кинотеатра, хотя картина была музыкальной комедией.

Бастер Макнайт стал настоящим боксером в тот день, вернее, вечер, когда кто-то плюнул на туфлю его брата Тони. Я запомнила это потому, что в тот же вечер Пинк Варско впервые поцеловал меня.

Это был День профсоюза горнорабочих, и наша компания решила пойти в парк Коламбия-Гарденз. Тони в тот вечер должен был сражаться на ринге и хотел, чтобы мы за него поболели. Думаю, уже тогда он был влюблен в Виппи Берд и стремился произвести на нее впечатление, хотя в то время он был ровно в два раза старше ее, и Виппи Берд говорила, что мистер Берд убил бы его, дотронься он до нее хоть пальцем. Мистер Берд действительно так и вел себя со всеми ее знакомыми мальчиками, ухажерами, и особенно с мужьями. Виппи Берд утверждала, что в тот вечер Тони просто хотел перед нами покрасоваться, а он, что греха таить, действительно любил это.

Вот уже года два, как сам Тони был профессиональным боксером. Начинал он как профсоюзный громила – по заданию своих боссов избивал шахтеров, которые осмеливались открыто выступать против профсоюза, а потом сам для себя организовал несколько публичных боев, чтобы посмотреть, можно ли этим заработать. У него не было особых спортивных данных, но он брал хитростью, нанося удар туда, куда противник не ожидал, так что побеждал все-таки чаще, чем проигрывал.

У него был старый драндулет, и он обещал сам отвезти нас, а наша компания – мы с Виппи Берд, Мэй-Анна, Пинк Варско и Бастер – не возражала. Виппи Берд сказала, чтобы не забыли позвать и Чика О'Рейли. Помню, внутри колымаги нам было тесно, словно сельдям в банке, и мне приходилось пихать в бок Пинка, который все время «случайно» клал руку мне на коленку.

В тот вечер парк кишел народом, впрочем, в нашем городе это было обычным делом. Порой даже в четыре часа ночи прохожих на тротуарах бывало так много, что приходилось идти по проезжей части улицы, а уж в День профсоюза горнорабочих развлекаться выходил весь Бьютт, салуны и пабы были переполнены. Гостиницы тоже были набиты битком, так как множество людей приезжало из других мест для участия в праздничном параде, и слава богу, что Тони решил подвезти нас, ведь муниципальный транспорт был страшно перегружен, а парк располагался на самом краю города.