Лекарство от меланхолии
Шрифт:
– Не оттого ли становятся лунатиками? – спросил Джейми.
– Прошу прощения, сэр, – и Трубочист поклонился, – но полная луна лечит любое животное, человеческой оно породы или звериной. Полнолуние сообщает мягкость краскам, спокойствие прикосновению, нежность формам тела и души.
– Может пойти дождик… – нервно заметила мать.
– Клянусь честью, он не пойдет! – решительно продолжал Трубочист. – Моя сестра страдала точно такой же обморочной бледностью. Мы выставили ее, как лилию в горшке, снаружи на одну весеннюю лунную ночь. Сейчас она живет в Сассексе и являет собой воплощение возвращенного ей здоровья.
– Возвращенного ей здоровья! Вы слышали? При помощи одной только луны! И это не будет стоить нам ни пенни из тех четырехсот, что мы собрали за день! Как вам это нравится, а? Мать, Джейми, Камиллия!
– Я против! – сказала миссис Уилкис. – Я этого не допущу!
– Мама! – воскликнула Камиллия.
Она откровенно смотрела на Трубочиста. А Трубочист, повернув к ней свое черное лицо, смотрел на нее, и его улыбка светилась в темноте кривым блестящим ятаганом.
– Мама! – сказала Камиллия. – Я чувствую это. Луна вылечит меня, вот увидишь, вылечит…
Мать вздохнула:
– Это не мой день и не моя ночь. Дай я поцелую тебя напоследок. Вот так!
И мать пошла наверх в дом.
Церемонно поклонившись, Трубочист отступил назад.
– Так помните! Всю ночь под луной и ни в коем случае не беспокоить до самого рассвета! Спокойной ночи, молодая леди! Пусть вам приснятся приятные сны! Доброй ночи!
Сажа растворилась в саже – человек ушел. М-р Уилкис и Джейми поцеловали Камиллию в лоб.
– Отец! Джейми! – сказала она. – Не беспокойтесь за меня!
И ее оставили одну, а она стала смотреть в темноту, где, как ей показалось, увидела неподалеку повисшую во тьме улыбку: улыбка то вспыхивала, то гасла, пока не завернула за угол и не исчезла вовсе.
Камиллия ждала, когда взойдет луна.
Лондонская ночь: голоса, доносящиеся из гостиниц, звучат устало, хлопают двери, слышны пьяные прощания, бьют часы. Камиллия видит, как бежит мимо кошка, больше смахивающая на женщину в шубке, чем на кошку, и как проходит неподалеку от нее женщина, больше похожая на кошку, чем на женщину: обе полны какой-то инстинктивной мудрости, в обеих есть нечто египетское, обдающее волной пряного аромата. Через каждые четверть часа сверху кричат:
– У тебя все в порядке, девочка?
– Да, папа.
– Камиллия?
– Да, мама, да, Джейми, у меня все в порядке.
И наконец:
– Спокойной ночи!
– Спокойной ночи!
Погасли последние огни. Лондон уснул.
Взошла луна.
И чем выше она поднималась, тем шире раскрывались глаза Камиллии, блуждавшие взглядом по переулкам, дворам и улицам, пока наконец в полночь луна не передвинулась по небосклону и не повисла прямо над ней, освещая ее всю, как мраморную фигуру – наподобие тех, которые украшают древние надгробия.
В темноте почудилось движение.
Камиллия насторожилась.
В воздухе разлилась мелодия.
Во дворе дома в тени стоял человек.
Камиллия перевела дух.
Человек шагнул в круг лунного света, он нежно перебирал струны лютни. Это был хорошо одетый незнакомец с прекрасными чистыми чертами лица, которое, по крайней мере в этот момент, приобрело даже некий торжественный вид…
– Трубадур, – вслух сказала себе Камиллия.
Человек, прижав палец к губам, медленно двинулся к ней и скоро оказался у кровати.
– Что вы делаете так поздно ночью? – спросила девушка, почему-то совсем ничего не боясь и не опасаясь.
– Меня послал друг, он хотел, чтобы тебе стало лучше.
Человек коснулся пальцами струн. Они нежно запели. Действительно, в этот момент, освещенный сиянием луны, он казался прекрасным.
– Все неверно, – сказала девушка, – мне сказали, что меня вылечит луна.
– Так оно и будет, дева!
– Какие песни ты играешь?
– Песни весенних ночей, песни боли и тоски, у которых нет названия. Но, если хочешь, я назову имя твоей лихорадки, дева!
– Если ты знаешь, скажи!
– Но сначала ее симптомы: скачущая температура, неожиданный озноб, быстрое, а затем медленное биение сердца, взрывы темперамента, которые сменяются нежным покоем, опьянение от немногих глотков колодезной воды, головокружение, когда до тебя дотрагиваются всего только так…
Он дотронулся до ее запястья, увидел, как погружается она в восхитительное забытье, отдернул руку.
– Уныние и оживленность, – продолжал он, – грезы…
– Хватит! – зачарованно воскликнула она. – Ты знаешь все до мелочей. Так как же называется моя болезнь?
– Я с удовольствием назову ее тебе, – он прижал губы к ее ладони, так что девушка вздрогнула. – Твою болезнь зовут Камиллия Уилкис.
– Не понимаю, – она вся дрожала, глаза ее светились голубым пламенем. – Неужели я – моя собственная погибель? В самом деле, мне дурно оттого, что я – это я! Даже сейчас, в эту минуту! Послушай мое сердце!
– Я слушаю, слушаю.
– Мое тело, все мое тело горит, как в летний зной!
– Горит! Оно просто обжигает мне пальцы.
– А сейчас мне холодно, я мерзну – от ночного ветра, чувствуешь, как я дрожу? Я умру, клянусь тебе, я умру!
– Я не дам тебе умереть, – тихо сказал он.
– Так ты – доктор?
– Нет, я не доктор, я – простой, обычный врачеватель болезней, как та, кто угадала твою хворь сегодня. Девушка, которая могла назвать ее, но сбежала.
– Да, я видела по глазам, она знала, что со мной. Ты слышишь, как стучат у меня от холода зубы? И нет второго одеяла!
– Подвинься, дай мне место! Посмотрим: две руки, две ноги, голова, туловище. Ну вот, я рядом.
– Что вы, делаете, сэр?
– Разве не чувствуешь? Укрываю тебя от холода ночи!
– Прямо как печка! Ох, сэр, сэр, я вас знаю или нет? Как вас зовут?
– Ну конечно, Боско, – сказал он.
– Есть святой с таким именем?
– Клянусь, через час ты будешь молиться на него.
Его голова наклонилась пониже. Оказавшись в тени, лицо сделалось черным, как сажа, и Камиллия радостно вскрикнула, узнав в нем вернувшегося Трубочиста.
– У меня кружится голова! Я умираю! Лекарства, милый доктор, лекарства – или я погибла!
– Лекарство, – повторил он, – лекарство вот…