Чтение онлайн

Кроме приведенных примеров возьмем для уяснения предмета еще один, и притом чувственный, пример. Каждый человек имеет голову, разумеется, человеческую голову, то есть голову с человеческими свойствами; потому что ведь и животные имеют головы, хотя голова не входит в состав понятия, характеризующего животных вообще, ибо есть животные, еще не имеющие развитой головы, головы в собственном смысле слова, и даже у высших животных голова служит лишь низшим потребностям, не имеет самостоятельного значения и достоинства; поэтому, собственно, голова отступает на задний план перед пастью. Голова есть, следовательно, отличительный признак для всех людей, общая, существенная черта или предикат человека; существо, которое выходит из чрева матери без ног и без рук, есть все же человек, но существо без головы не человек. Но следует ли из этого, что у всех людей лишь одна голова? А ведь единство головы есть необходимое следствие единства рода, который человек превращает в самостоятельное существо в своем абстрактном, то есть нечувственном, мышлении. Но разве чувство мне не говорит, что каждый человек имеет свою голову, что есть столько же голов, сколько и людей, а стало быть, не существует генеральной или общей головы, а есть только индивидуальные головы?
– что голова, голова вообще как родовое понятие, голова, из которой я устранил все индивидуальные особенности и отличительные признаки, существует лишь в моей голове, вне же моей головы имеются только головы? Но что существенно для этой, моей головы? То ли, что она голова вообще или что она есть данная, определенная голова? Что она есть данная голова, потому что, кто возьмет у меня мою голову, тот вообще не оставит мне больше головы. И не голова вообще, а только действительная, индивидуальная голова действует, творит, мыслит. Слово: индивидуальный, разумеется, двусмысленно, ибо мы понимаем под ним также и безразличное, случайное, незначительное своеобразие, отличающее часто одного человека от другого. Поэтому необходимо сначала, чтобы уяснить себе значение индивидуальности, противопоставить человека или, чтобы остаться при нашем примере, голову человека голове животного, взять индивидуальность человеческой головы в отличие от животной. Но и далее, при сравнении одной человеческой головы с другой, хотя и имеются индивидуальные различия в том смысле, при котором индивидуальное обозначает лишь безразлично своеобразное, существенным является то, что каждый человек имеет свою собственную, данную, определенную, чувственную, видимую, индивидуальную голову. Голова как родовое понятие, как общий атрибут, или отличительный признак человека, не имеет, стало быть, другого значения, другого смысла, кроме того, что все люди сходятся на том, что каждый имеет голову. Если я, однако, несмотря на это общее согласие, отрицаю, чтобы люди имели одну голову, между тем как единство головы является необходимым следствием того представления, что единство рода в отличие от индивидуумов есть нечто существующее, самостоятельное, а в особенности того представления, что все люди имеют один разум; если я утверждаю, что имеется столько же голов, сколько и индивидуумов; если я голову отождествляю с индивидуумом, их друг от друга не отличаю или не отделяю, - следует ли отсюда, что я отрицаю значение и существование головы, что я делаю человека безголовым существом? Наоборот, вместо одной головы я получаю много голов, и если четыре глаза видят больше, чем два, то и много голов сделают бесконечно больше, чем одна; поэтому вместо того, чтобы что-либо проиграть, я только выиграл. Если поэтому я уничтожаю различие между родом и индивидуумом, если я оставляю его существовать только в мышлении, в различении, в абстрагировании, то я не отрицаю в силу этого значение родового понятия; я утверждаю только, что род существует лишь как индивидуум или предикат индивидуума (14). Я не отрицаю, - сошлюсь опять на прежние примеры, - мудрость, добро, красоту; я отрицаю лишь, что они в качестве этих родовых понятий являются существами, в виде ли богов, или свойств бога, или в виде платоновских идей, или гегелевских самополагающихся понятий; я утверждаю только, что они существуют лишь в мудрых, добрых, прекрасных индивидуумах и, следовательно, как уже сказано, являются лишь свойствами индивидуальных существ, что они не являются сами по себе существами, а только атрибутами или определениями индивидуальности, что эти общие понятия предполагают существование индивидуальности, а не наоборот (15).

Теизм как раз основывается на том, что он родовые понятия, по крайней мере содержание их, которое он называет богом, предпосылает в качестве источника их происхождения действительным вещам, что он не общее производит от индивидуумов, а, наоборот, индивидуумов от общего. Но общее, как таковое, родовое понятие существует в мышлении и для мышления; поэтому и получается, что человек приходит к мысли и вере в то, что мир вышел из идей, из мыслей духовного существа. Если стоять на точке зрения мышления, отвлекающегося от чувств, то представится как нельзя более естественным этот ход мысли; ибо духу, абстрагирующему от чувств, ближе абстрактное, духовное, только мыслимое, чем чувственное;

оно для него и более раннее и высшее, чем чувство, поэтому для него совершенно естественно выводить чувственное из духовного, действительное из мыслимого. Мы встречаем этот ход мысли даже и у современных спекулятивных философов. Они еще и поныне творят из своей головы мир, как когда-то это делал христианский бог.

Вера в то или иное представление о том, что мир, природа вообще создана мыслящим или духовным существом, имеет еще и другое основание, кроме только что приведенного, которое мы можем называть философским или спекулятивным в отличие от того популярного, к которому мы сейчас переходим. Вот оно. Человек создает вещи, существующие вне его, им предшествовала в человеке мысль о них, набросок, понятие, и в основе их лежит намерение, цель. Если человек строит дом, то он имеет в голове идею, образ, согласно которому он строит, который он осуществляет, превращает или переводит в камень и дерево, находящиеся вне его, и при этом он имеет также цель: он строит себе дом для жилья или беседку, или фабричное здание; короче говоря, он строит себе дом для той или другой цели. И эта цель определяет идею дома, которую я набрасываю в моей голове: ибо дом для данной цели я мыслю себе иным, чем дом для другой цели. Вообще человек есть существо, действующее согласно известным целям; он ничего не делает без цели. Но цель есть, вообще говоря, не что иное, как волевое представление - представление, которое не должно остаться представлением или мыслью и которое я поэтому реализую, то есть осуществляю, при посредстве инструментов своего тела. Короче говоря, человек создает если не из своего духа, то, во всяком случае, при помощи своего духа, если не из своих мыслей, то, во всяком случае, при помощи своих мыслей и согласно им, вещи, которые именно поэтому даже внешним образом имеют на себе печать намеренности, планомерности и целесообразности. Но человек мыслит обо всем по себе; он переносит поэтому представление о своих собственных созданиях на создания или действия природы; он рассматривает мир как жилой дом, мастерскую, часы, короче говоря, как продукт человеческого мастерства. Так как он не различает продукты природы и продукты мастерства, в лучшем случае различая их только как разновидности, то он предполагает как причину их человеческое, ставящее себе цели, мыслящее существо. Но так как продукты и действия природы выходят в то же время далеко за пределы человеческих сил, бесконечно превышают их, то ОН мыслит себе человеческую по своему существу причину в то же время и как сверхчеловеческое существо, как существо, которое имеет те же свойства, что и люди: разум, волю, силу, для осуществления своих мыслей, но в бесконечно больших размерах, бесконечно превышающих масштаб человеческих сил и способностей, и называет он это существо богом.

Доказательство бытия божьего, опирающееся на эти способы наблюдения или познания природы, называется физико-теологическим или телеологическим доказательством, то есть таким, которое почерпнуто из целесообразности природы, ибо это доказательство ссылается главным образом на так называемые цели природы. Цели предполагают наличность разума, намерения, сознания; а так как, говорится в этом доказательстве, природа, вселенная, материя слепа, действует без разума, без сознания, то она предполагает, что имеется первоначально духовное существо, ее создавшее или во всяком случае организовавшее и оформившее согласно своим целям. Это доказательство приводилось уже древними верующими философами, платониками и стоиками, в христианские же времена повторялось до того, что набило оскомину. Это самое популярное и с известной точки зрения наиболее ясное и убедительное доказательство - доказательство простого, то есть необразованного, о природе ничего не знающего человеческого разума; оно поэтому есть единственное, по крайней мере единственное теоретическое, основание и опора теизма в народе. Мы должны, однако, против этого вывода указать прежде всего на то, что хотя представлению о целях в природе и соответствует нечто конкретное или действительное, все же выражение или понятие цели в применении к природе неподходяще. То именно, что человек называет целесообразностью природы и как таковую постигает, есть в действительности не что иное, как единство мира, гармония причин и следствий, вообще та взаимная связь, в которой все в природе существует и действует. Как слова только тогда имеют смысл и разумное содержание, когда они стоят друг с другом в необходимом соотношении, точно так же только необходимое соотношение, в котором друг к Другу стоят существа или явления природы, производит на человека впечатление разумности и намеренности. Стоики в своих доказательствах разумной причины, мира против представления, - разумеется, неразумного, - о том, что мир обязан своим существованием случаю, случайному скоплению атомов, то есть бесконечно малых твердых и неделимых тел, пользовались сравнением, говоря, что это было бы то же самое, как если бы из случайного сочетания букв хотели объяснить происхождение духовного труда, например, исторических книг Энния. Однако, хотя мир и не обязан своим существованием случаю, но нам по этой причине не приходится еще мыслить для него человеческого или человекоподобного автора. Чувственные вещи (не буквы или литеры, которые еще должны сначала быть набраны существующим вне их наборщиком, ибо они не находятся друг к другу ни в каких необходимых отношениях) - вещи в природе притягиваются друг к другу, друг в друге нуждаются и друг друга желают, ибо одна не может быть без другой, следовательно, они вступают во взаимоотношения друг к другу по собственному почину, соединяются друг с другом вследствие действия своих собственных сил, как, например, кислород с водородом, образуя воду, или с азотом, образуя воздух, и тем кладут основание тому достойному удивления взаимоотношению, которое человек, еще не заглядывавший в существо природы и судящий обо всем по себе, объясняет себе как творение существа, действующего и созидающего по известным планам и сообразно известным целям. Что люди больше всего полагали возможным рассматривать как доказательство существования разумного и духовного творца мира, так это не только так называемую внутреннюю органическую целесообразность, согласно которой органы тела отвечают своим функциям или отправлениям, но также и главным образом и так называемую внешнюю целесообразность, в силу которой неорганическая природа обладает такими свойствами или, как выражаются теисты, так устроена, что животные и люди могут в ней жить и притом самым приятным, самым комфортабельным образом.

Если бы Земля находилась ближе к Солнцу или дальше от него и температура поднялась бы до точки кипения воды или упала бы ниже точки замерзания, то все бы высохло от жары или оцепенело от холода. Как мудро поэтому господь бог рассчитал, на каком расстоянии земля должна находиться от солнца, чтобы животные и люди могли на ней жить! И как милостиво позаботился он всюду о нуждах живущего! Даже в самых печальных, неплодородных, холодных местностях есть все же еще, по крайней мере, мхи, лишаи, кустарники и известные животные, служащие пищей человеку. И как явственно, как очевидно проявляет себя благость и мудрость бога в богатстве более теплых стран! Как позаботился там господь бог об удовлетворении вкусовых ощущений человека! Какие лакомства произрастают там на кустах и деревьях! Там имеется сахарный тростник, там рис, которым, как говорят, в одном Китае питается до ста млн. людей, там инбирь, ананасы, кофейное дерево, чайный и перечный кусты, какаовое дерево, откуда к нам приходит шоколад, мускатный орешник, гвоздичное дерево, ванильный куст, кокосовая пальма, кору которой, как говорит один современный набожный популярный ботаник, "благое провидение снабдило всюду выступами, имеющими форму полумесяца, с помощью которых человеку облегчается возможность взлезть на высокое дерево, чтобы раздобыть драгоценные плоды и утоляющий напиток, ими доставляемый". Мы, однако, заметим по этому поводу следующее, и прежде всего относительно первого пункта. Органическая жизнь не случайно появилась на земле, среди неорганической природы; нет, органическая и неорганическая жизнь тесно связаны друг с другом. Что же я такое, если отправляться от органической жизни, без внешнего мира? Так же, как легкое принадлежит мне, мне принадлежит и воздух; как мне принадлежит глаз, точно так же и свет; ибо что такое легкое без воздуха, глаз без света? Свет существует не для того, чтобы глаз видел, но глаз существует потому, что есть свет; точно так же и воздух существует не для того, чтобы его вдыхать, но его вдыхают потому, что есть воздух, потому что без воздуха не могло бы быть жизни. Существует необходимое взаимоотношение между органическим и неорганическим. Мало того, это взаимоотношение само есть основа, есть сущность жизни. Поэтому у нас нет никакого основания воображать, что если бы человек имел больше чувств или органов, он познавал бы также больше свойств или вещей природы.

Их не больше во внешнем мире, как в неорганической, так и в органической природе. У человека как раз столько чувств, сколько именно необходимо, чтобы воспринимать мир в его целостности, в его совокупности. Подобно тому, как человек, организм, произошел не из воды или земли, как верили древние, вообще не из какого-либо отдельного единичного элемента или из какого-либо рода предметов, которому соответствует то или другое чувство, а обязан своим существованием и происхождением взаимодействию всей природы в целом, так и чувства его не ограничены определенными родами или видами телесных качеств или сил, а охватывают всю природу. Природа не прячется, напротив, она навязывается человеку со всей силой, и так сказать, бесстыдством. Как воздух проникает к нам через рот и нос и все поры тела, так же точно и предметы или свойства природы, восприятие которых нашими теперешними чувствами мы не улавливаем, дали бы себя почувствовать через соответствующие чувства, если бы только такие предметы и свойства действительно имелись. Однако вернемся опять назад.

Разумеется, жизнь погасла бы на земле, по крайней мере, эта жизнь, которая на ней сейчас есть, если бы Земля заступила место Меркурия, но ведь тогда и Земля не была бы уже больше Землей, то есть данной, индивидуальной, от других планет отличающейся планетой, какою она является в настоящее время. Земля есть то, что она есть, только на том месте, которое она занимает в солнечной системе, и она не потому помещена на это место, чтобы люди и животные могли на ней жить, а потому, что она - соответственно своей первоначальной природе - по необходимости занимает это место, потому что она вообще наделена такими свойствами, какими она обладает сейчас, поэтому произошли и живут на ней такие органические существа, какие мы встречаем на Земле. Мы видим и на Земле, что особые страны или пояса Земли производят и особых, только им присущих, животных и растения, например, жаркие страны производят самые горячие темпераменты, самые горячительные напитки, самые возбуждающие пряности, что, стало быть, органическая и неорганическая природа связаны одна с другой, что они неразрывны, что они в своем существе едины. Поэтому нисколько не удивительно, что мы находим на Земле условия существования и средства к жизни, подходящие для людей и животных; ибо ведь с самого начала индивидуальности Земли соответствует индивидуальность нашего существа;

мы ведь не дети Сатурна или Меркурия, а земные создания, земные существа. Это ведь та же Земля, то же Солнце, тот же климат, которым, например, баобаб и обезьяна, как и негр, обязаны своим происхождением и своим существованием. Там, где имеется такая температура, при которой вода может существовать не в виде пара или льда, а в виде жидкости, где есть, следовательно, вода, которую можно пить или которая может быть впитана растениями, где есть воздух, который можно вдыхать, свет такой силы, такой меры, чтобы глаз животного или человека его мог вынести, там имеются и элементы, первоосновы и истоки животной и растительной жизни, там естественно и даже необходимо должны быть и растения, которые соответствуют животным и человеческим организмам и служат им предметом питания. Поэтому, если этому хотят удивляться, то нужно вообще удивляться существованию Земли или же ограничить свое теологическое изумление и аргументацию только первыми, так сказать, астрономическими свойствами Земли; ибо раз мы имеем эти свойства, раз мы имеем Землю как данную, индивидуальную, самостоятельную, от других мировых тел отличную планету, то в этой индивидуальности Земли нам дано и условие или, вернее, также и происхождение органических индивидуумов; ибо только индивидуальность есть принцип, основа жизни.

В чем, однако, индивидуальность Земли имеет свою основу? В притягивании и отталкивании, которые существенным образом свойственны материи, основным элементам природы, которые человек только в своем уме от них отделяет. Материальные частицы или тела, притягиваясь друг к другу, тем самым отделяются от других, отталкиваются от них и потому образуют особое целое. Основные вещества, первичные элементы - материю мира - мы должны вообще себе мыслить не как нечто единообразное, не имеющее в себе различий; такая материя есть лишь человеческая абстракция, химера; существо природы, существо материи есть уже с самого начала существо, в себе дифференцированное, ибо только определенное, отличимое, индивидуальное существо есть существо действительное. Как нелеп вопрос, почему вообще что-либо существует, так же нелеп и вопрос, почему нечто является именно данным, определенным существом, почему, например, кислородный газ не имеет запаха, вкуса и более тяжел, чем атмосферный воздух, почему он при сжимании светится и под самым сильным давлением не превращается в жидкость, почему при соединении его вес выражается цифрою 8, почему при соединении с водородом он сохраняет постоянно отношение по весу, как 8 к 1, 16 к 2, 24 к З? Эти именно свойства являются основой индивидуальности кислорода, то есть его определенности, его своеобразия, его сущности. Если я отброшу эти его свойства, отличающие его от других элементов, то я тем самым уничтожу его бытие, уничтожу его самого. Следовательно, спрашивать, почему кислород является именно этой, а не другой материей, все равно, что спрашивать, почему существует кислород. Но почему же он существует? На это я отвечу: он существует именно потому, что существует; он принадлежит к существу природы; он существует не для того, чтобы поддерживать огонь и дыхание животных, но потому, что он есть, существует огонь и жизнь. Там, где дано условие или основание для чего-нибудь, там не может не быть и следствия; где дана материя - материал для жизни, - там не может отсутствовать и жизнь, точно так же как, если даны кислород и горючее тело, по необходимости следует и процесс горения.

ПЯТНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ.

Я в своей последней лекции несколько раз уже бегло указывал на то, что явления природы, которые теист объясняет как акт сознательного существа, ставящего себе цели, могут быть объяснены физическим или естественным путем. Я, впрочем, чрезвычайно далек от того, чтобы задаваться целью объяснить происхождение и существо органической жизни при помощи этих поверхностных указаний. Мы еще стоим далеко не на почве естествознания, которое могло бы этот вопрос разрешить. Мы знаем или, по крайней море можем доподлинно знать только то, что, как мы теперь происходим и сохраняем нашу жизнь естественным путем, точно так же мы и произошли некогда естественным путем, что все теологические объяснения ничего не дают. Но и независимо от этого капитального вопроса о происхождении жизни - есть, разумеется, много обращающих на себя внимание и удивительных явлений природы, которые именно поэтому теист подхватывает с особенною жадностью и противопоставляет натуралистам, говоря: вот вам явственное доказательство божественного провидения, ставящего себе цели. Однако с этими явлениями природы дело обстоит так же, как и с теми случаями из человеческой жизни, в которых теист усматривает очевидные доказательства существования особого, над человеком бдящего провидения и которые я разобрал уже на одном примере в моих комментариях к "Сущности религии". Это всегда случаи, имеющие отношение к человеческому эгоизму, и, хотя существуют также и другие столь же удивительные явления, которым мы, однако, не колеблясь, даем естественное, причинное объяснение, мы, тем не менее, выдвигаем лишь эти явления, интересующие человеческий эгоизм, проходим мимо их сходства с теми, другими, для нас безразличными явлениями, и рассматриваем их, как доказательство особого, сознающего свои цели провидения, как, так сказать, естественные чудеса.

"При более низкой температуре, - говорит Либих, - мы выдыхаем больше углерода, чем при более высокой, и мы должны в соответственной пропорции потреблять больше или меньше углерода в пище: в Швеции больше, чем в Сицилии, в наших местностях зимой на целую восьмую больше, чем летом. Даже тогда, когда мы в холодных и теплых местностях потребляем одинаковое количество пищи по весу, бесконечная премудрость устроила так, что эта пища весьма неодинакова по количеству содержащегося в ней углерода. Плоды, потребляемые жителями южных стран, содержат в себе в свежем состоянии не более 12 процентов углерода, тогда как сало и жир потребляемые жителями полярных стран содержат от 66 до 80 процентов углерода". Но что это за бесконечная премудрость и сила, которая устраняет лишь последствия беды, нужды? Почему не устраняет она самой беды, не касается самой причины? Если экипаж, в котором я еду, сломается, но я при этом не сломаю себе ноги, то должен ли я причину сего приписать божественному провидению? Не могло ли бы оно прежде всего помешать поломке экипажа? Почему не предотвратят божественные мудрость и благость холод полярных стран, заставляющий даже скалы давать трещины? Разве бог не может создать рая? Что толку в божественном существе, которое помогает лишь потом, задним числом? Разве жизнь обитателей полярных стран не является, несмотря на их богатые углеродом сало и жир, в высшей степени жалкой жизнью? И как можно при подобных явлениях искать прибежища в религиозном представлении о божественной мудрости и благости, когда даже сама религия представляет себе мир, каков он есть, ввиду его противоречий божественной благости и мудрости, вышедшим из рук божиих не таким, как он есть, но принимает, что грех, дьявол исказил его, и именно поэтому рисует перспективу божественного, лучшего мира? И нельзя ли найти естественное основание для указанного явления? Почему бы нет? Бедный обитатель полярных стран, который по временам, как, например, гренландец, поддерживает свое жалкое существование даже при помощи старых мехов своей юрты и башмачных подошв, разумеется, не вкушает южных фруктов и других лакомств южных стран, но лишь по той простой причине, что они у него не произрастают; в силу горькой необходимости он вынужден довольствоваться главным образом салом и жиром тюленя и кита; однако сало и жир встречаются отнюдь не в одних только северных полярных странах. Кит только преследованиями людей отогнан на крайний север, а морской слон, за которым охотятся из-за его обильного жира, встречается также, например, и у берегов Чили. Но если бы даже и в самом деле находились особенно значительные массы углерода близ северного полюса, то и для этого явления мы могли бы указать аналогию в том опыте, который гласит, что дрова, нарубленные зимой, бывают плотнее, более тяжелы и, следовательно, более богаты горючим веществом или углеродом, чем нарубленные весной или летом, что, очевидно, происходит оттого, что в это время под влиянием света и теплоты растение не только разлагает углекислоту, то есть усваивает себе углерод и выделяет кислород, но в период наливания почек, цветения, оплодотворения полностью уничтожает углерод; поэтому в сахарном тростнике, как замечает Ж. Дюма в своем "Опыте химической статики органических существ", сахар, накопившийся в стебле, оказывается совершенно исчезнувшим, когда бывает закончено цветение и оплодотворение. Тот же самый Либих, который в сале и жире бедных жителей полярных стран усматривает доказательство бесконечной божественной мудрости, объясняет, впрочем, другие столь же удивительные явления, которые равным образом могут быть объясняемы и объясняются теологически, в высшей степени простыми естественными причинами. "Находят достойным удивления, - говорит он, - что виды травяных растений, семена которых служат пищей, следуют за человеком, как домашние животные. Они следуют за человеком по таким же причинам, по каким соляные растения следуют за морским берегом и солончаками, марь - за мусорными кучами; как навозные жуки вынуждены питаться экскрементами животных, точно так же и соляные растения нуждаются в соли, мусорные растения - в аммиаке и азотнокислых солях. Ни одно из наших хлебных растений не может дать хорошего семени, семени, дающего муку, без обильного количества фосфорнокислого горькозема и аммиака, необходимых для образования этого семени. Эти семена развиваются только в такой почве, где эти три составные части встречаются соединенными вместе, и нет почвы, ими более богатой, чем места, где животные и люди живут вместе на подобие семьи; они (хлебные растения) следуют за мочой, за экскрементами животных и людей, ибо без их составных частей они не в состоянии дать семени".