Чтение онлайн

Один из наших известных мыслителей — Дмитрий Мережковский — как-то писал: «И зло и благо — два пути, ведут к единой цели оба и все равно куда идти…». Вот эта вот идея, она глубоко присуща вообще всей индуистской философии, эта идея пропитывает, пронизывает всю теософию. Это идея, действительно ужасная, когда снимается преграда между тем и другим, и усматривается даже и само грехопадение в том, что человек, как бы, ничего худого не увидел в том, что он переступит какие-то границы, которые ему были ведомы. Откуда может быть зло, если кругом добро? Так сказать, в этом смысле, он не поверил Богу, что может быть какое-то зло. Нет зла — есть только одно благо и одно добро, и он не поверил тому, что зло может быть. Ну, это еще одна из идей, связанных с пониманием этого библейского образа.

Для нас что важно? Для нас очень важно вот что: человек, сотворенный (первозданный), хотя и был, по своей природе, полноценный человек, не имея опыта знания зла и его последствий, был, в силу этого, неустойчив в своем состоянии. Отсюда можно понять мысли отцов, когда они говорят, что человек был создан и бессмертным, и смертным. Вот, в смысле вот этой неустойчивости.

Совершенство ему было задано, но не дано сразу в той полноте, к которой предназначен человек. Вот это основная мысль, которая для нас сейчас очень важна — о христианском понимании человека. Совершенство, в своей полноте, не было ему дано — оно должно быть приобретено только усилиями и свободой самого человека. Это важный тезис.

Что произошло в результате отпадения человека от Бога? Как Максим Исповедник пишет (это все св. отцы пишут, просто я на него ссылаюсь), что человек стал «… смертным, тленным и страстным…». Ну, если смертность понятна, под тленностью Иоанн Дамаскин подразумевает две вещи: с одной стороны тленность — это наличие в человеке всяких потребностей (будем говорить так), с другой стороны — под тленностью разумеется способность тела к разложению. У человека возникло и то и другое. И, наконец, страстность, опять-таки, возникла в человеке. Под страстностью подразумеваются как все те, во первых, неукоризненные страсти, которые присущи стали человеческой природе, такие как: гнев, печаль и т. д., так и укоризненные или греховные страсти, такие как гнев, печаль и т. д.

Как понять, что тут такое случилось? Что произошло? Очень глубокая мысль высказана у Максима Исповедника. Он говорит: «Все наши укоризненные страсти не имеют никакой иной другой почвы (в нас — в человеке), как страсти не укоризненные». Исаак Сирин объясняет, что это значит, на примере гнева: «Уподобляет гнев псу…». Гнев — это что пес, который стоит на страже своего дома и не пускает туда ни какого вора, и тогда он исполняет нормальную функцию. Благ этот пес, который сторожит дом, но, если этот пес начинает терзать своего хозяина или членов его семьи, или его друзей (вместо того, чтобы сторожить дом), тогда — проклят этот пес, ибо он творит зло. Пес один, а вести себя может различно.

Так и гнев: он может быть праведным гневом, и мы видим это на образе поведения Христа — «…и воззрев на них с гневом…» — помните, сколько раз это повторяется в Евангелии? А как его гнев проявился в храме иерусалимском? Поэтому, если бы Он пришел сейчас в наши храмы, то мы бы ему показали бы!.. Понимаете, что он сказал — «ужасные» вещи — запретил торговать и продавать… Представляете?! Это же «ужасно»! Я не знаю, что бы мы с ним сделали сейчас. Ну, нашли бы, что сделать, конечно. Так что, у него гнев был, оказывается, праведный. Но гнев может стать неправедным. Когда он становится праведным, а когда не праведным? Праведный гнев никогда не сопряжен с желанием зла человеку — он всегда сопряжен с желанием добра человеку. Гнев как хирург, если хотите, который вырезает опухоль, все болезненное, все ненужное — вот что такое гнев праведный. Он исходит из желания добра человеку, то есть, происходит из побуждений не злых. Гнев неправедный, всегда желает зла: желает отомстить человеку, причинить ему боль, причинить страдание. Ради чего? А ради самого этого страдания, ради боли, ради несчастья. Вот это гнев — не праведный.

Так что, оказывается, любопытная вещь: в человеке возникли не только неукоризненные страсти, но и страсти укоризненные, то есть не только не греховные, но и страсти греховные. Вот это возникновение неукоризненных страстей относится к повреждению образа Божьего. Почему? Как они возникли? В результате чего? Что за механизм?

Григорий Богослов, например, считает, что главной причиной вот такого искажения, явилось расщепление природы человека на, как бы, самостоятельные, автономно функционирующие части. Он указывает: ум, сердце и тело человека. Каждая из них приобрела, как бы, свою волю, свое желание. И у ума, и у сердца, и у тела — свое желание, и эти желания часто не совпадают. И наша деятельность потому приобретает ненормальный характер и приводит часто к весьма серьезным страданиям, что эти три части не согласованы между собой.

Самое же опасное, как считает Макарий Великий, происходит тогда, когда ум порабощен желаниями сердца или тела. Он называет ум царем в человеке и говорит: беда, если этот царь станет послушным своим подданным. Подданные — это сердце и тело и, если у человека желания побеждают разум, то горе тому человеку.

Природа страдания, как отдельного человека, так и общества человеческого: во первых — в повреждении природы человека, которое произошло изначала, в этом расщеплении человеческого естества, возникновении в нем вот этих вот страстей, и борьбе между собой воли ума и воли его подданных. Вот это все, оказывается, насилие над умом его подданных, ослепляет ум, делая его слепым инструментом воплощения желаний сердца и тела, и это является первопричиной всех бедствий человеческих.

Это, я вам скажу, интереснейшая мысль, если даже рассмотреть ее просто с философской точки зрения, с психологической, но, в данном случае, мы подходим с религиозной точки зрения. Оказывается, вот где коренится то, что мы называем злом в человеке. При этом очень важно, что вот это расщепление порождает, если хотите, тот наклон, при котором наши не укоризненные свойства или страсти, становятся укоризненными. Мы не знаем меру гнева — мы ее даже совсем не видим. Мы тут же проскакиваем этот порог, так же, как и в отношении всех наших прочих естественных свойств. Естественных — присущих нашим кожаным ризам. Они естественны, они не добры и не злы — эти свойства сами по себе. Но они могут быть добрыми или злыми, в зависимости от того, как мы их проявляем. Вот, на примере гнева, это особенно ярко показано.

Отцы говорят: с гневом нужно относиться к каждому греху в себе — с гневом праведным, но нельзя относиться с гневом к греху другого человека, ибо там он у нас сопрягается всегда с превозношением нашим, с осуждением ближнего и с неприязнью к нему. Вы видите, какая тут скользкая грань, которую очень легко перескочить, проскользнуть и, в результате, навредить себе.

В связи с этим, становится очень важным понятие, которое прямо относится к антропологической категории, это понятие греха. Что такое грех и как он соотносится с человеческой природой, и как соотносится с Богом? Соотношение между грехом человека и Богом.

Мы с вами говорили о трехсоставности человека и, в частности, говорили о том, что христианство утверждает, что грехопадение, то есть, отпадение от Бога, расщепило человеческое естество на три составные части, то есть, произошло некое антологическое разрушение человеческого естества. Именно антологическое… Христианство говорит о том, что ум, сердце и тело человека, бывшие в единстве и составляющие существо человека, в грехопадении расщепились и каждое из них приобрело свою волю. При этом, что любопытно отметить? — весьма интересную деталь — что происходит некое единение этих трех составных частей при двух вариантах.

Один из вариантов — когда человек полностью бывает порабощен греху, когда его ум и сердце, и тело — все влекутся к одному. Здесь происходит некое духовное объединение этих трех частей, но это объединение вовсе не означает восстановления антологической целостности человека. Вы слышите? Все три влекутся к одному, все охвачены одним, но антологического восстановления природы человека не происходит.

Точно такой же процесс имеет место и тогда, когда человек достигает высокой степени праведности и когда его и ум, и сердце, и тело одинаково стремятся к добру, к святыне, к Богу — тоже происходит духовное единение трех частей, однако, так же не происходит восстановления антологической целостности человека.