Мальчишки пятнадцатилетние мы.Мы плакали, слез своих не скрывая.Мы шли, невзирая на скрежет зимы,Шапчонки поломанные срывая.Мальчишки! Мы в смертных боях не дрались,Когда грохотала восстаньем Тверская,Мы провожали капитализм,Бумажного змея в простор запуская.Питалась республика нищим пайком,Сражаясь с врагом, потрясая столетья,Но в пламени, в грохотеПредсовнаркомДумал о нас, о грядущем, о детях.Не знало уже поколенье моеПрежней безвыходности тяжелой.Кончились бои — и на месте боевПрежде всего учреждались школы.Мальчишки! Мы плакали в поздний час,Шагая в Колонный во мгле вечерней.Ильич! Он с отрочества для насБыл жизни лучшим обозначеньем.И вот он лежал, и на хорах струна.Билась, невиданным горем томима.И тишина, тишина, тишина,Как туча, как дым, проползла над миром.Но сквозь это безмолвие и эту печаль,Сквозь тихий и траурный плач оркестра,Иосиф Сталин, друг Ильича,Взошел на трибуну земли и съезда.Сжимаемый горем, готовый к бою,Взглянув на печальные наши поля,Сталин поклялся клятвой такою,Какой никогда не слыхала земля.Она пронеслась над планетой старой,Она прогремела над ней вперекат,Как первый отблеск кузнецкой стали,Как первый залп мировых баррикад.И в ней, в этом плане побед и боев,Снова возник перед нами Ленин,И смысл нашей жизни, и темп, и все, —Как прежде — единственное направление.Рыдали философы с древних пор,Что жизнь — это миг, что напрасны дерзанья,Что человек — это так, — метеор,Мелькнет, не влияя на мирозданье.И вот десять лет прошумели — миг!Победно колышутся наши знамена.На мирозданье — не знаю, на мир —Мы повлияли определенно.Такое успели пройти расстояние,Такие сумели дела прокрутить —Не только выучиться, но знаньяВ Магнитку, в Кузнецк, в Днепрострой воплотить.Взгляните: комбайны сбирают жатву,Скользят самолеты, подобно лучу,И в каждом моторе грохочет клятва,Сталиным данная Ильичу.Да! Мы изменим планеты вид,Мы землю выведем из тумана, —Недаром и слава о нас гремитОт Тихого Дона до Тихого океана.Но нынче мы прежнею скорбью томимы,Нынче охвачены прежней тоской.И музыка всех композиторов мираНе в силах выразить нашу скорбь.Печальной колонной, плечо к плечу,Идем мы, а грусть все сильнее, шире.Ведь нынче бы нашему ИльичуБыло всего шестьдесят четыре.Взглянул бы на нас наш любимый старик,Прищурил бы глаз, похвалил за работу.Но ветер гремит, мавзолей стоит,И мчат боевые над ним самолеты.Страна! Ты становишься шире в плечах.Ты многие прежние звезды затмила.И снова Сталин, друг Ильича,Идет на трибуну съезда и мира.Он скажет: — Мы сделали с вами — много,Но это лишь первые наши шаги. —И он нам укажет такую дорогу,Что взвоют от ненависти враги.На теле земли набухают войны,Империи мчатся в огонь и тьму.Так почему же мы так спокойны?Врагов не пугаемся, почему?Потому, что мы знаем свое направленье,Потому, что врагов мы сумеем отбить,Потому, что сейчас говорить, о Ленине, —Это значит о Сталине говорить.
2
Стихотворение посвящено десятилетию со дня смерти В. И. Ленина и написано накануне XVII партийного съезда.
А. Безыменский. Партбилет № 224332
Весь мир грабастают рабочие ручищи,Всю землю щупают — в руках чего-то нет…— Скажи мне, Партия, скажи, чего ты ищешь?И голос скорбный мне ответил: — Партбилет…Один лишь маленький… А сердце задрожало,И в сердце вздрогнула последняя тропа.Вчера я только лишь в руках его держала,Но смерть ударила — и партбилет упал.— Эй, пролетарии! Во все стучите двери!Неужли нет его, и смерть уж так права?..Один лишь маленький, один билет потерян,А в теле Партии зияющий провал…Я слушал Партию и боль ее почуял,Но сталью мускулов наполнилась рука.— Ей, слышишь, Партия? Тебе! Тебе кричу я!Тебя приветствует рабочий от станка.Пусть сердце сдавлено и боль неимоверна,Тебе на помощь я пошлю миллионный вал.Вал пролетариев под знаком КоминтернаЗаполнит в Партии зияющий провал.А первый — я иду. Я — из Страны Советов!Эй, слышишь, Партия?.. Даю тебе обет:Пройдут лишь месяцы — сто тысяч партбилетовЗаменят Ленинский потерянный билет.
М. Исаковский. Песня о Сталине
Шумят плодородные степи, текут многоводные реки,Весенние зори сверкают над нашим счастливым жильем…Споем же, товарищи, песню о самом большом человеке,О самом родном и любимом, — о Сталине песню споем.За нашу счастливую долю он шел через все непогоды,Пронес он заветное знамя над всей необъятной землей.Вставали поля и заводы, и шли племена и народыНа зов своего полководца, на смертный, решительный бойВ глазах его ясных и чистых, как светлую воду в колодце,Черпали мы бодрость и силу на нашем пути боевом…Споем же, товарищи, песню о самом большом полководце,О самом бесстрашном и сильном, — о Сталине песню споем.Согрел он дыханием сердца полярные ночи седые,Раздвинул он горы крутые, пути проложил в облаках.По слову его молодому сады зашумели густые,Забила вода ключевая в сыпучих горячих песках.Как солнце весенней порою, он землю родную обходит,Растит он отвагу и радость в саду заповедном своем…Споем же, товарищи, песню о самом большом садоводе,О самом любимом и мудром, — о Сталине песню споем.Границы от вражьих нашествий заделал он в броню литую,Закрыл их стальными ключами великих и славных побед.В могучем Союзе Советов он книгу нашел золотую,Которую люди искали, наверное, тысячу лет.И силу, и юность, и славу он дал нам на вечные веки,Зажег нерушимые зори над нашим счастливым жильем…Споем же, товарищи, песню о самом родном человеке,О солнце, о правде народов,— о Сталине песню споем.
Я. Ильин. Речь
(Отрывок из романа «Большой конвейер»)
Сзади, за спинами президиума, послышался шум. Орджоникидзе, сидящий, несмотря на то, что в зале было тепло, в зимней шубе, наброшенной на плечи, привстал и оглянулся; его секретарь, в защитной гимнастерке, сказал ему что-то на ухо. Серго покраснел, глаза его округлились, он отдал какое-то распоряжение.
Шум усиливался; в толпе, позади президиума, началось беспокойное движение.
Орджоникидзе повернулся к залу и высоким голосом крикнул:
— Сталин приехал!
Но об этом догадались по тому движению, которое происходило за столом президиума. В рядах зашумели и захлопали, некоторые вытягивали головы, чтобы разглядеть среди толпившихся в президиуме людей Сталина. Но его еще не было.
Шум и крики возрастали; встал весь президиум. Орджоникидзе, поддерживая локтями спадающую шубу, бешено аплодировал. Все его лицо блестело, он влюбленно глядел, как сквозь расступавшуюся толпу несколько убыстренным, энергичным шагом прошел Сталин в обычном своем костюме цвета хаки. Вынув из кармана несколько исписанных листков, Сталин положил их перед собой на трибуну.
Крики, шум и грохот аплодисментов усилились, слились, звучали непрерывно, изредка прорывался чей-то голос: «Да здравствует вождь партии» — и снова тонул в общем шуме.
Сталин стоял, заложив большой палец левой руки за борт френча; правую он опустил на поручень трибуны. Подождав некоторое время, он медленным и внимательным взглядом обвел хоры, партер, боковые ложи и, словно не желая терять больше времени, приподнял правую руку. Аплодисменты затихли. Президиум сел. Сели все.
— Товарищи… — сказал Сталин.
. . . . . . . . . .
Сталин говорил медленно и негромко. Жесты его были скупы. Изредка он подымал согнутую в локте правую руку до уровня плеча и опускал ее, сгибая кисть коротким движением, заканчивая, закрепляя мысль, как бы вколачивая ее этим жестом в сознание слушателей. Ставя вопросы, он отвечал на них, и самая повторяемость этого приема, ясное, четкое развитие мысли содействовали тому, что каждый мог повторить за ним его сложные обобщения, итог гигантской мыслительной работы.
— Есть ли у нас такая партия? — спрашивал он и смотрел прямо на аудиторию. — Да, есть. Правильна ли ее политика? Да, правильна, ибо она дает серьезные успехи.
И все знали, и все верили, и все были убеждены так же, как и он: действительно, такая партия у нас есть, и политика ее правильна, ибо она дает серьезные успехи.
Он говорил теперь о желании и умении претворить эти возможности в жизнь.
. . . . . . . . . .
Игнатов [3] не занимался самоанализом. Он не видел Сталина, потому что сидел вполоборота к нему, чтобы лучше слышать. Когда Сталин говорил о старом, отжившем лозунге о невмешательстве в технику, о том, что лежало в основе объяснения такого пышного расцвета вредительства, о «руководстве» путем одного только подписывания бумаг — всего этого он не принимал на свой счет. Он, Игнатов, всегда и повсюду, где бы он ни работал, во все вмешивался, вредителей у себя на стройке нашел сам, а бумаг он вообще терпеть не мог: ни подписанных им, ни не подписанных. Но когда Сталин сказал: «Пишите сколько угодно резолюций, клянитесь какими угодно словами, но если не овладеете техникой, экономикой, финансами завода, фабрики, шахты, — толку не будет, единоначалия не будет!» — Игнатов почувствовал, что это относится прямо и непосредственно к нему, и даже оглянулся по сторонам.
3
Игнатов — герой романа, быв. начальник строительства и директор тракторного завода.