Чтение онлайн

Но самой сути вопроса это еще далеко не затрагивает. Речь идет как раз о "чисто теоретическом превосходстве в оценке исторического процесса в целом". Эта оценка была обоснована Лениным именно с теоретической глубиной и богатством. Его так называемая "реальная политика" никогда не была действиями практика-эмпирика, а, напротив, представляла собой возвышение до уровня практики теоретической в своей сущности позиции, которая неизменно достигала у него своего апогея в точном понимании общественно-исторической конкретности той ситуации, в которой приходилось действовать. Для марксиста Ленина "конкретный анализ конкретной ситуации" не составляет противоречия с "чистой" теорией, а напротив: такова вершина подлинной теории, тот пункт, где теория действительно осуществляется, где она — в силу этого — претворяется в практику. Можно, без малейшего преувеличения, утверждать, что последний, заключительный из марксовых тезисов о Фейербахе — "философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его", — нашел в личности и деятельности Ленина свое наиболее адекватное воплощение. Маркс сформулировал это требование и выполнил его в области теории. Он дал такое объяснение общественной действительности, которое призвано служить теоретической основой для ее изменения. Но только у Ленина эта теоретически-практическая сущность нового мировоззрения — без какого-либо отступления от теории или ущемления ее — обрела активно действующую форму в исторической реальности.

Конечно, в нашей работе мы лишь осторожно подступили к пониманию истинного своеобразия Ленина. В ней нет теоретически глубокого и широко разработанного обоснования, равно как облика Ленина как типа человека. И здесь мы можем лишь едва обозначить все это. В цепи событий, связанных с демократическими преобразованиями в период новой истории, тип революционного лидера неизменно выступает в поляризованном виде: фигуры Дантона и Робеспьера воплощают два этих полюса как в реальности, так и в значительных художественных произведениях (например, у Георга Бюхнера); даже крупные трибуны пролетарской революции, как Лассаль и Троцкий, несут на себе известные дантоновские черты.

И только с Лениным возникает нечто совершенно новое, некое tertium datur — "данное третье" — по отношению к обеим этим крайностям. Вплоть до своих спонтанных нервных реакций Ленин сохраняет такую верность принципам, которая отличала прежних великих аскетов революции, — при том, что в его характере самом по себе нет и тени аскетизма. Он жизнерадостен и полон юмора, он наслаждается всем, что жизнь может дать ему, — от охоты и рыбной ловли и игры в шахматы до чтения Пушкина и Толстого, до самозабвенной преданности реальным людям. Во время гражданской войны эта верность принципам может возвыситься до жесткой непримиримости, но в ней не появляется ненависти. Ленин борется против учреждений — и, естественно, против людей, которые их представляют, — доводя эту борьбу, если это необходимо, до полного уничтожения. Но он считает это достойной сожаления с человеческой точки зрения неизбежной фактической необходимостью, которой он никак не может избежать в данной конкретной ситуации. Горький передает его очень характерное высказывание, сделанное после прослушивания бетховенской "Аппасионаты". Ничего не знаю лучше "Appassionata", готов слушать ее каждый день. Изумительная нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть, наивной думаю: вот какие чудеса могут делать люди! — И, прищурясь, усмехаясь, он прибавил невесело: — Но часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей, которые, живя в грязном аду, могут создавать такую красоту. А сегодня гладить по головке никого нельзя — руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми. Гм-гм, — должность адски трудная".

Даже при спонтанном выражении чувств Ленина остается совершенно ясно, что речь идет вовсе не о каком-то взрыве инстинктов, противоречащем его "образу жизни", а о том, что он и в этом случае строго следует своим мировоззренчески выработанным требованиям. Еще за несколько десятилетий до этого эпизода молодой Ленин писал полемические работы, направленные против народников и их критиков из числа "легальных марксистов". В одной из этих работ, рассматривающих "легальный марксизм", он говорит об их объективизме, ссылаясь на "неизбежность определенного ряда фактов" и легко возникающую при этом опасность "встать на точку зрения апологета этих фактов". Единственный выход из этого представляется ему в придании еще большей последовательности марксизму, в понимании объективной действительности, в раскрытии реальных социальных основ самих фактов. Превосходство марксистов над голыми объективистами основывается как раз на этой последовательности: марксист "проводит свой объективизм и глубже и полнее". И именно из этой объективности более высокого порядка возникает то, что Ленин называет партийностью, необходимостью "прямо и открыто вставать при любой оценке того или иного события на точку зрения определенной общественной группы". Так из объективной действительности каждый раз возникает и возвращается в нее субъективная позиция.

Это может вызвать конфликты, если противоречия действительности вырастают до взаимоисключающих противоположностей, и каждый участвующий в таких конфликтах человек должен разрешать их в самом себе. Но существует принципиальное различие, возникает ли конфликт между убеждениями и чувствами индивидуума, заложенными в действительности, в его отношениях, или же человеку приходится переживать конфликт как угрозу его внутреннему человеческому существованию. Конфликта этого рода у Ленина не бывает никогда. Гамлет, в качестве высшей похвалы, говорит Горацио: "…благословен, чья кровь и разум так отрадно слиты, что он не дудка в пальцах у Фортуны, на нем играющей". Кровь и разум: их противоположность, равно как их единство, проистекает лишь как непосредственно-всеобщая основа человеческого существования из биологической сферы. А будучи конкретизированы, они обретают свое общественное бытие в виде гармонии или рассогласованности в их теоретическом, равно как и практическом, отношении к определенному историческому моменту. У Ленина кровь и разум слиты правильно, потому что его знание общества в каждый конкретный момент нацелено на действие, общественно необходимое именно в данный момент, потому что его практика всегда представляет собой необходимое следствие из суммы и системы всего накопленного до того времени истинного знания.

Поэтому Ленину совершенно незнакомо то, что хотя бы отдаленно напоминало бы самолюбование; никакой успех не делает его тщеславным, никакая неудача не повергает его в уныние. Он не согласен с тем, что существуют ситуации, на которые человек был бы не в состоянии реагировать практически. Он принадлежит к великим людям, которым удалось очень многое, и удалось самое существенное — причем как раз в его жизненной практике. И несмотря на это или как раз поэтому, вряд ли кто-нибудь еще мог так трезво, без всякой патетики, обдумывать возможные и действительные ошибки: "Умен не тот, кто не делает ошибок. Таких людей нет и быть не может. Умен тот, кто делает ошибки не очень существенные и кто умеет легко и быстро исправлять их". Эта предельно прозаичная оценка того, что случается в практической деятельности, передает его сущностную установку точнее, чем любое патетическое признание. Его жизнь — это постоянное действие, непрерывная борьба, идущая в мире, в котором, по его глубочайшему убеждению, не бывает безвыходных положений — ни для тебя, ни для противника. Поэтому для него путеводная нить в жизни — всегда быть в состоянии боеготовности к действию, к правильному действию.

Трезвая ясность и простота Ленина обладали поэтому захватывающей силой воздействия на массы. И опять-таки в противоположность прежним типам великих революционеров Ленин — это народный трибун, не имеющий себе равных и не затронутый хотя бы тенью риторики (вспомним еще раз о Лассале или Троцком). Как в личной, так и в общественной жизни Ленину свойственна глубокая неприязнь ко всякому фразерству, всяким натяжкам, всяким преувеличениям. И вновь характерно, что это политически-человечное отвержение всяческой "экстравагантности" также получает у него объективно-философское обоснование: "…ибо любая истина, если ее преувеличивают, если переступаются границы ее действительного смысла, может стать абсурдом да и неизбежно станет абсурдом при таких обстоятельствах".

Это означает, что даже самые общие философские категории никогда не были для него умозрительно абстрактной всеобщностью, а, напротив, в любой конкретный момент служили средством обращения к практике, ее теоретической подготовки. Когда в дискуссии о профсоюзах он критиковал двойственную, эклектическую "буферную" точку зрения Бухарина, он опирался на категорию целостности. Глубоко характерно, как применяет Ленин эту философскую категорию: "Чтобы действительно знать предмет, надо охватить, изучить все его стороны, все связи и "опосредствования". Мы никогда не достигнем этого полностью, но требование всесторонности предостережет нас от ошибок и от омертвения". Весьма поучительно проследить, как абстрактная философская категория, дополненная с точки зрения теории познания условиями ее применимости, непосредственно выступает как требование, предъявляемое к правильной практике.

Еще гибче, где это только возможно, действует Ленин в ходе дискуссий о Брестском мире. То, что он был прав с точки зрения "реальной политики", выступая против "левых коммунистов", которые требовали, на основании интернационалистских соображений, поддержки близившегося переворота в Германии и революционной войны и были готовы ради этого поставить на карту существование Советской республики в России, стало теперь исторической аксиомой. Но эта правильная практика основывалась у Ленина на теоретически глубоком анализе конкретной ситуации в процессе развития революции в целом. Приоритет мировой революции по отношению ко всем отдельным событиям — это и есть, говорит он, подлинная (и потому практическая) истина, "если при этом не упускается из виду долгий и трудный путь, ведущий к полной победе социализма". Но, рассматривая теоретическое бытие как таковое в тогдашней конкретной ситуации, он добавляет: "Всякая абстрактная истина становится фразой, если ее применяют к какой угодно конкретной ситуации". Таким образом, истина как основа практики и революционная фраза различаются между собой тем, затрагивает ли она теоретически или не затрагивает конкретное содержание неизбежной и возможной в соответствующий момент революционной ситуации. Самое возвышенное чувство, самая беззаветная преданность становятся фразой, если теоретическая сущность ситуации (ее конкретное содержание) не открывает возможности настоящей революционной практики. Она не обязательно может оказаться успешной. Во время первой русской революции после поражения московского вооруженного восстания Ленин страстно выступает против точки зрения Плеханова — "не надо было браться за оружие", — ибо даже это поражение способствовало развитию процесса в целом. Любое аналогизирование, любое смешение абстрактного с конкретным, всемирно-исторического с актуальным приводит к фразе — как, например, нередко возникавшее в ходе дебатов о Брестском мире сравнение Франции 1792–1793 годов с Россией 1918 года. Точно так же, обращаясь к немецким коммунистам, которые после капповского путча 1920 года сформулировали очень толковые, самокритичные тезисы в качестве программы действий на случай его повторения, Ленин ставит перед ними характерный вопрос: откуда вы знаете, что немецкая реакция вообще повторит его?

Чтобы уметь действовать таким образом, Ленин непрерывно учился на протяжении всей своей жизни. Когда в 1914 году началась мировая война, он попадает, пройдя через различные полицейские рогатки, в Швейцарию и, обосновавшись там, считает своей первой задачей правильно использовать этот "отпуск" и изучить "Логику" Гегеля. Или другой пример: после июльских событий 1917 года, живя нелегально в квартире рабочего, он слышит, как тот перед обедом одобрительно говорит о качестве хлеба: "Они не смеют теперь давать плохой хлеб". Ленин поражен и восхищен этой "классовой оценкой июльских дней". Он размышляет о собственном углубленном анализе этих событий и вытекающих из них задач. "Я, человек, никогда не знавший нужды, не думал о хлебе… Но именно к этому, лежащему в основе всего, к классовой борьбе за хлеб, приводит мышление посредством политического анализа, идущее необычайно сложным и запутанным путем". Так на протяжении своей жизни Ленин учится всегда и повсюду: и на гегелевской "Логике", и на том, что думает о хлебе рабочий.

Постоянная учеба, умение всегда вновь и вновь учиться у жизни составляют существенную черту абсолютного приоритета, принадлежавшего практике в жизнедеятельности Ленина. Эта черта уже сама по себе, а тем более характер этой учебы создают непреодолимую пропасть между ним и всякого рода эмпириками и приверженцами так называемой "реальной политики". Ибо о целостности как основе и истинном масштабе (его суждений и действий) Ленин вспоминает не только в полемически-педагогических целях. Перед самим собой он ставит куда более строгие требования, чем перед самым уважаемым из своих оппонентов. Всеобщность, целостность и конкретная одноразовость — таковы решающие моменты, определяющие действительность, в которой приходится и нужно действовать, и потому степень приближения к познанию этой действительности обусловливает подлинную действенность любой практики.