Чтение онлайн

«Отступать было некуда, кроме как в Волгу, — вспоминал Троцкий. — В момент утраты Симбирска и Казани Ленин дрогнул, усомнился, но это было, несомненно, преходящее настроение, в котором он едва ли даже кому признался, кроме меня».

Судьба большевиков летом 1918 года решалась в Свияжске, и зависела она от одного батальона, от одной роты, от стойкости одного командира, иначе говоря, висела на волоске.

«Моментами было такое чувство, — вспоминал Троцкий, — что все ползет, рассыпается, не за что ухватиться, не на что опереться. Вставал вопрос: хватит ли вообще у истощенной, разоренной, отчаявшейся страны жизненных соков для поддержания нового режима?.. Многого ли в те дни не хватало для того, чтобы опрокинуть революцию? Ее территория сузилась до размеров старого московского княжества. У нее почти не было армии. Враги облегали ее со всех сторон…»

Взятие Казани было вершиной военных успехов самарского правительства. Это событие вызвало невероятный энтузиазм на Волге. Это был самый сильный удар, нанесенный большевикам, это была прямая угроза существованию советского режима, и в Москве сделали все, чтобы справиться с этой угрозой. В Свияжск направился Троцкий. Председатель Реввоенсовета управлял Красной Армией не из своего московского кабинета. Всю Гражданскую войну он провел на фронтах. Смелость и решительность Троцкого высоко ценил Ленин. Просил немедленно отправиться туда, где грозила опасность, «ибо ваше появление на фронте производит действие на солдат и на всю армию».

В Свияжск Троцкий приехал на своем поезде, ставшем знаменитым. Говоря современным языком, это был мобильный командный пункт, позволявший ему принимать управление войсками на себя там, где Красной Армии грозило поражение. Именно в Свияжске Троцкий создавал полноценную военную машину. Он привлек к военной работе самых умелых организаторов.

Троцкий считал, что войскам надо неустанно объяснять, во имя чего они сражаются, поэтому в окопах нужны политкомиссары, но необходимы еще и железная дисциплина, и четкое исполнение приказов. Солдаты должны понимать, что они обязаны сражаться. Троцкий издал приказ, отпечатанный в типографии его поезда:

«Предупреждаю, если какая-то часть отступит самовольно, первым будет расстрелян комиссар, вторым командир. Трусы, предатели и шкурники не уйдут от пули. Мужественные и храбрые бойцы займут командные посты».

На карту были поставлены не только чужие, но и собственные жизни. В Свияжск прибыл еще один член Реввоенсовета республики Иван Никитич Смирнов. Лариса Рейснер восторженно писала о нем:

«Вряд ли он сам знал, как боялись показать трусость и слабость именно перед ним, перед человеком, который никогда и ни на кого не кричал, просто оставаясь самим собой, спокойным и мужественным. Никого так не уважали, как Ивана Никитича. Чувствовалось, что в худшую минуту именно он будет самым сильным и бесстрашным.

С Троцким — умереть в бою, выпустив последнюю пулю в упоении, ничего уже не понимая и не чувствуя ран… А с товарищем Смирновым (так нам казалось тогда, так говорили между собой шепотом, лежа на полу вповалку в холодные уже осенние ночи), с товарищем Смирновым — ясное спокойствие у стенки, на допросе белых, в грязной яме тюрьмы. Да, так говорили о нем в Свияжске».

28 августа Каппель попытался захватить станцию, его войска ночью зашли с тыла и застали красноармейцев врасплох, едва-едва не взяли в плен самого председателя Реввоенсовета республики, но присутствие Троцкого действовало на красноармейцев ободряюще. После восьмичасового боя каппелевцы отступили.

«Казанские газеты, — не без иронии вспоминал Троцкий, — сообщали, что я отрезан, в плену, убит — или улетел на самолете, но зато захвачена в качестве трофея моя собака. Это верное животное попадало затем в плен на всех фронтах гражданской войны. Чаще всего это был шоколадный дог, иногда сенбернар. Я отделался тем дешевле, что никакой собаки у меня не было».

Неустанные труды по формированию Красной Армии приносили плоды. Подчиненная единой воле, связанная дисциплиной и общими для всех задачами, она брала верх над разрозненными отрядами белого движения, командиры которой за все годы так ни о чем и не смогли договориться.

Летом 1918 года с Балтийского моря на Волгу перегнали четыре миноносца и создали Волжскую военную флотилию, командовал ею Федор Раскольников. Корабли сначала помогли красному Свияжску, а 10 сентября высадили десант в Казани.

«Когда мы взяли обратно Казань и Симбирск, — вспоминал Троцкий, — я завернул в Москву. Ленин был в прекрасном настроении. Он с жадностью слушал рассказы про фронт и вздыхал с удовлетворением, почти блаженно. “Игра, — говорил он, — выиграна”».

Положение большевиков облегчалось тем, что их противники так и не смогли объединиться. На юге России самой крупной силой стала Добровольческая армия генерала Антона Ивановича Деникина. Но белые выдвинули лозунг единой и неделимой России, тем самым отказали народам в праве на самоопределение. А национальный вопрос сыграл большую роль в Гражданской войне: скажем, башкиры искали помощи у Самарского Комитета членов Учредительного собрания, которые обещали демократическую федеративную республику.

На востоке страны, в зоне, где находились чехословацкие войска — в Поволжье, на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке, — возникли два центра власти: Комитет членов Учредительного собрания в Самаре и Временное Сибирское правительство в Омске. Между ними шло соперничество. При посредничестве чешских политиков самарцы и омичи согласись провести Государственное совещание для формирования единой всероссийской власти. В Уфу съехались представители разных политических партий и национальных организаций — башкиры, киргизы, казаки, делегаты Туркестана и даже Эстонии, чтобы договориться о формировании единого правительства.

8 сентября 1918 года собралось самое представительное совещание антибольшевистских сил России, в нем участвовало около двухсот человек, из них семьдесят семь депутатов Учредительного собрания, большинство — эсеры. Совещались долго — практически две недели. Председательствующий сказал:

— Давайте дадим все клятву — не покинем Уфу, пока мы не восстановим российскую государственность и не образуем единое правительство.

Столкнулись две точки зрения. Самарцы настаивали на том, что власть должна оставаться в руках депутатов Учредительного собрания. Они единственные располагают мандатом доверия народа. Представители Сибирского правительства и казачьих войск предлагали забыть об Учредительном собрании — это говорильня, а нужна сильная и твердая рука, способная противостоять большевикам и навести порядок.

23 сентября образовали Всероссийское временное правительство — высший орган государственной власти на территориях, освобожденных от большевиков. Это правительство, состоявшее из пяти человек, вошло в историю как директория, или уфимская директория. Участники совещания объявили директорию «единственным носителем Верховной власти на всем пространстве государства Российского».

Председатель разогнанного большевиками Учредительного собрания Виктор Чернов считал, что совершается ошибка: «Управление страной самодержавно, без Учредительного собрания и вообще без всякого народного представительства значит против левой, красной диктатуры воздвигнуть такую же деспотическую, но только правую, белую диктатуру». Чернов понимал, как опасна диктатура, даже если она кажется самым практичным способом одолеть врага. И оказался прав.

Тем временем Красная Армия перешла в наступление. Отчаянные усилия председателя Реввоенсовета республики Троцкого дали результат. Он назначил командующим войсками Восточного фронта Сергея Сергеевича Каменева, бывшего царского офицера, выпускника Академии Генерального штаба. 4-я армия, наступавшая на Самару, была наскоро сколочена из разрозненных партизанских и красногвардейских отрядов, которые не знали, что такое дисциплина. Но во главе армии Троцкий поставил бывшего генерал-лейтенанта царской армии Александра Алексеевича Балтийского.