Чтение онлайн

Году в 78-м я обнаружил в семейном диване недопроданный двойной альбом Джими Хендрикса «Электрик леди лэнд». Обрадованный находкой, я отправился с Хендриксом к Останину. Я обитал тогда на проспекте Луначарского, а он купил квартиру в районе проспекта Художников. Эта северная часть Ленинграда стремительно застраивалась, но еще имела значительные по объему пустоты. На смену устаревшим «хрущевкам» пришли более продвинутые модели. До сих пор в них живет полгорода. Когда я перебрался на север, ветка метро доходила только до станции «Лесная». Приходилось вечно толкаться по автобусам, добираясь до дома. Года полтора мне «посчастливилось» прожить на Сиреневом бульваре – это вообще был полный край, конец города. Зато в нашем квартале имелся универсам – такие тогда только появлялись. Я отправился туда однажды за картошкой, а вернулся домой с джином. Весь супермаркет был заставлен знаменитым английским «Бифитером» со стражником в красной одежде на этикетке. Стоил валютный «Бифитер» копейки.

Ленинград по некоторым позициям кормил себя сам. Картофель, капусту и морковь в большом объеме собирали в области. Город окружало множество птицефабрик, типа Русско-Высоцкое. Куриц и яйца ленинградцы поедали собственного произрастания. Иногда появлялись курицы из Финляндии. Постоянно что-то заготовляли дачники. Некоторую продовольственную безопасность мы блюли. А вот петербуржцы теперь жуют в основном привозную еду.

Когда ввели в действие станции метро «Площадь Мужества», «Политехническую» и «Академическую», жить стало сразу легче… Женя Останин тогда шил поддельные американские джинсы, успешно отправляя их на черный рынок. Я рассчитывал на его финансовые возможности. Останин двойник Хендрикса купил за 80 рублей. Эта сумма на некоторое время улучшила мой семейный бюджет. Отпраздновали сделку мы бесконечным прослушиванием композиций гитарного гения и посредством восхитительного распития вин отечественного разлива.

Лето. Ночи белые, то есть серые, как солдатские портянки. Гражданка. В окно виден проспект Луначарского и бесконечные пространства новостроек. Джими-левша наяривает на стратакастере и поет бобдилановскую песню про сторожевую башню.

– Ах! – восторгаюсь я.

– Эх-ма! – вторит Женя.

Скоро солнце займется, и пора будет домой. Я вышел, пошатываясь, на проспект наркома просвещения. Ощущение счастья было безмерным. Идти по прямому проспекту три километра до дома не хотелось. Хотелось путешествовать и делиться радостью бытия. Я заметил каток и нескольких мужиков в оранжевых жилетах. Они лениво бросали асфальт в дырки на проспекте.

– Люди! – обратился я к народу и начал импровизировать, как Джими: – Подвезите до дома!

– А? Что такое? – заволновались дорожные рабочие.

– Ну не знаю! Ну, на пол-литра даю!

Рабочие тут же побросали лопаты, один из них сел за руль катка, а меня пригласили устроиться рядом.

Каток катил со скоростью пять километров в час. Оранжевые жилеты, боясь профукать водку и не доверяя, похоже, водиле, семенили за катком, будто почетные факелоносцы. Я пел песню с «двойника» Хендрикса, поставив ногу на ведро с соляркой. Горланил «Сторожевую башню».

– Тара-ра-ра-ра зы вотчтауэр!

Каток катил по проспекту, прямому, словно мажорный блюзовый квадрат. Но востоке всходило солнце, и счастье продолжалось навсегда…

Но денег становилось все меньше, обязательств – все больше и больше. Иду я как-то хмурый по улице Пестеля, и вдруг на меня налетает крупный человек с рыжей бородой. А в бороде капуста.

– Друг! – кричит детина и лезет целоваться. – Друг! Давай вместе работать!

– Давай, – соглашаюсь я.

Напавшего не помню почти. Что-то смутное в памяти – училище имени Мухиной, кажется. Серега – так его зовут. И он предлагает отправиться в городок Устюжна, в Вологодской области, и починить двух Ленинов за деньги.

– Давай, давай, – повторяю я. – Но в Мухе я играл на гитаре, а не обучался изобразительному искусству.

– Какая разница! – отмахивается Серега.

Несколько лет назад он на спор написал на дверь деканата и его исключили из студентов. По протекции стал Сергей тут же главным художником Ленинградской области. Сидел в Смольном и распределял денежные заказы. Коньяк лился по Смольному рекой. Секретарши выбегали из кабинета, подтягивая колготки. После областные художники-монументалисты что-то сморозили с могилой дедушки Пушкина, с Ганнибалом. В партийной газете появилась заметка. Тут же началось разбирательство. Чуть в узилище Серегу не посадили по воле Романова, чудом уцелел. Сейчас хоть тысячу раз напиши про воровство в высших сферах с конкретными именами и суммами – никто не среагирует. А в советское время печатное слово было часто смертельной силой.

Выезжаем в Устюжну. Октябрь на дворе. Я готов работать на подхвате, чтобы прокормить семью. Серега обещает местному политбюро сделать из двух треснувших серебряных Ленинов двух новых и под гранитную крошку. Местному партруководителю культуры Серега посулил мелкую мзду, и поэтому гранитный проект переиначивается на старую бронзу. Черные Ленины, одним словом, с зелеными головами! В итоге монументы я делал один. Голова и пиджак вождя мне знакомы не понаслышке. Собственными руками сажал на эпоксидный клей конечности, красил черной краской, подкрашивал зеленью башку и плечи. Старался, чтобы Ленины получились похожими на Медного всадника. Все рассказать – совести не хватит.

Второй «всадник» находился в обезлюдевшей деревеньке. По-соседству функционировала сельская церковь, и власти требовали идеологической борьбы. Бродили тощие коровы и старухи в ватниках. Холодные небеса висели высоко. Совесть страдала, но в разумных пределах. Не мы, так кто-нибудь другой разорит колхоз.

Городской памятник комиссия приняла без проблем. В деревне же местные жители вздрогнули, увидев черного вождя с ядовито-зеленой башкой.

«Серебряный был, красивый, – запричитали старухи, – а этот черт какой-то!»

Мздоимец спас наш труд. И на следующий день, получив килограмм денег, мы бежали огородами из гостиницы на автобусную станцию. Урыли в Питер удачно.

Через пару недель из Устюжны вернулся художник, расписывавший фронтон местного ДК библейскими старцами. Его евреи строго смотрели на русскую галиматью глухомани.

Художник сообщил:

– Краска стала подсыхать, и зелень проступила еще больше. Стал ваш Ленин ниже пояса черный, а выше – зеленый. Фифти-фифти. Они мужиков за литр наняли обратно покрасить серебрянкой.

– Слава богу, – успокоился я. – Хватит с меня изобразительного искусства…

Это самый конец 70-х. Лет через двадцать смотрю телевизор. То ли форум демократической общественности, то ли попсовый фестиваль. Посреди правительства стоит Серега с вазой и собирается ее вручить певице. А на вазе – Медный всадник. Черный Петр с зеленой головой!

Совсем недавно мы с художником Дмитрием Шагиным ехали из Вологды в Великий Новгород. Оказались в районе Устюжны. Я взмолился: «Давайте выйдем, посмотрим, цел ли памятник…»

Машина остановилась на улице Коммунистической. Была суббота, на соседней улице шла бойкая торговля калошами и трусами узбекского производства. Ленина мы нашли. То, что от него осталось. А осталась только асфальтовая площадка. Вокруг нее как раз трусами и торговали. Местная буржуазия, свергая советскую власть, видимо, памятник председателю Совнаркома обрушила, как парижские коммунары Вандомскую колонну.

Мне жаль.

Такой вид деятельности назывался шабашкой. Многие повзрослевшие приятели, поддерживая семейные ценности, устраивались летом во всевозможные строительные бригады и возвращались через месяц-другой в Ленинград с приличными суммами.