Ленни идёт домой
Шрифт:
Уф! Она шлёпнулась на берег. И чуть не расплакалась с досады. Надо было ставить садки раньше, когда лосось еще не заполнил весь ручей! Рыбы выпрыгивали из воды, сверкали, манили. Вода шумела. Ленни смахнула челку со лба, пальцы сами сжались в кулак. Нет, она так просто не сдастся!
Ко дну каждой корзины были приделаны каменные грузила. Их снимали и вешали на новые садки, когда старые приходили в негодность. Сейчас их веса было недостаточно, чтобы утянуть корзину в воду, сквозь бегущих рыб. Но если перевесить все грузила на одну корзину, то, возможно, выйдет толк. Обычно грузила вплетали прямо в дно, но на их садках они были съёмные. У отца имелся особый промасленный шнур, очень прочный и гладкий. Ленни принялась отвязывать тяжёлые каменные кругляши. Озябшие пальцы плохо слушались, она помогла себе зубами. Скоро ей даже стало жарко от злости и торопливых усилий.
Ленни поднялась еще до рассвета – дала корм курам, чтобы не кудахтали и не будили маму с малышками. Подоила наскоро козу. Так же быстро, как у мамы не получалось, да и коза не желала стоять смирно. К ручью она спустилась, когда солнце уже поднялось над лесом. Но ни воздух, ни земля еще не прогрелись, вода была ледяной…
Ленни заново вплела шнур в днище и закрепила. Она раскрутила корзину над головой и метнула ее в серебряный от рыб ручей. На этот раз ей повезло – садок попал в просвет и ушел под воду под двойным весом грузил. Верёвка натянулась – рыбины попались в ловушку. Хотя в круговороте воды и идущего против нее лосося это казалось невозможным! Ленни упёрлась ногами в каменистый берег, ладони вспотели, но она намертво вцепилась в сук, к которому была привязана корзина. Веревку дёргало, рыбы бились в тесном садке. Пора вытягивать! Но у Ленни не хватало сил, чтобы перехватить веревку и вывести корзину из потока. Она начала медленно пятиться. Веревка должна выдержать, а вот ивовые прутья могли подвести. Отросшие волосы щекотали лоб, лезли в глаза, надо было перевязать их! Неожиданно вспомнилось, как Ос выбрил себе виски, а оставшуюся светлую копну собрал в хвост на затылке. Вот бы и ей так!
Ленни почти дотащила садок, она осторожно переступала с камня на камень. Интересно, сколько рыб попалось? Ос и Герб били их десятками, а Ленни скидывала улов в широкие корзины, которые братья потом несли на плечах, подвесив на шесты. Воспоминания кольнуло остро под грудину, там, где сердце сейчас так громко стучит. Ленни оступилась – камень вывернулся из-под ноги. Она упала на колено, веревку вырвало из рук.
– Нет!
Ленни бросилась следом, пытаясь перехватить скачущий по камням сук. Пенная вода ударила ей в лицо. Рыбы уносили корзину и привязанный к ней сук. И четыре каменных грузила. Старых-престарых, выглаженных водой. С дыркой посередине. Папа сделал их сам.
Ленни застыла, упираясь руками в мокрые камни, смотрела на пляшущее по рыбьим спинам солнце. Внутри нее грохотало: «Нет! Нет! Нет!»
Корзина уплыла. Она сжала кулаки и стиснула зубы, чтобы не расплакаться. У нее осталась еще один садок.
Вымокшая до нитки, хромая на правую ногу, Ленни пробралась в сарай. Ни матери, ни близнецов не было во дворе, но кто-то выпустил кур в клеть. Значит, её исчезновение тоже заметили. Надо спешить. Где-то здесь отец хранил запасные грузила, не такие удобные и красивые, обкатанные водой до гладкости, но вполне рабочие. Ленни приподняла крышку старого ларя, где хранились неудачные заготовки, сбитые ручки от топора, гнутые серпы, кольца… То, что уже не использовали, но еще не выбросили. Здесь Ленни недавно припрятала и пару своих сокровищ, она точно знала, что грузила были где-то на дне… Ленни наткнулась на плотный тяжёлый мешочек, замотанный в кусок ветоши. Прежде его здесь не было. Грузила и образцы местных пород, собранные папой, хранились в похожем, но не таком. Этот был из новой ткани, не льняной, а побогаче – шерстяной, мягкой с красивыми ткаными дорожками, идущими из угла в угол… Ленни погладила тугой бок мешочка. Нет, в нем точно не грузила. Она взвесила его она ладони и чуть подбросила – тяжелый, внутри что-то звякает. Она распустила узел и заглянула. В сарае было темно, но не настолько, чтобы не заметить золотой блеск монет, перстня и пряжки. Ленни просунула руку и коснулась пальцами прохладного металла. Поверенный сэра Кристофера всё-таки заплатил за заказ. И даже плату вперёд оставил матери, ведь теперь ей папины заказы делать придётся. Ох! У них есть запас! И рыбу можно будет купить, и зерно, и крупу на кашу. Ленни стало досадно и радостно одновременно. Она так хотела помочь, так хотела почувствовать себя полезной – наравне с братьями! А теперь поняла, что попытка её – провальная! – была еще и не нужной. Абсолютно. Только корзину с грузилами упустила, промокла, ногу расшибла. Дура. Вот дура!
Ленни шмыгнула, но поспешно утёрла нос рукой. Некогда реветь. Утро в разгаре. Пора в дом. Еще б переодеться успеть так, чтобы мама не заметила. А потом терпеть весь день гомон и хныканье близняшек, следить, чтобы не ушли со двора, и за птицей тоже следить, и за тестом, если мама уйдёт в мастерскую… И так каждый день! А потом, когда земля просохнет, её ждут грядки. Дли-и-инные ряды. И редкие вылазки в лес, чтобы просто так. Не за черникой и не за грибами. Одной. Теперь без Герба… Ос уже давно не ходил с ними, хотя был всего на год старше брата, он держался отца… Ленни почувствовала, как внутри всё сжалось в комок, встало в горле… Она судорожно вздохнула и… расплакалась. Одна. Она осталась совсем одна. На всё лето. Только она и мама, и череда забот.
Слёзы текли и текли, а комок внутри мягчел и мельчал. Стал с клубочек, потом с луковку, потом с фасолинку, потом с горошинку. Всхлипы утихали. Ленни сидела на корточках, обхватив колени руками, и смотрела, как утро расчерчивает пол и стены сарая светлыми полосками сквозь щели. Один лучик коснулся её щеки. Ленни кое-как вытерла мокрое лицо. Она еще больше замёрзла, колено ныло. Но внутри стало тихо и смирно. «Кап-кап» стучало с крыши. Застрекотала сорока. Куры отозвались возмущённо. Ленни поднялась и вышла из сарая на залитый солнцем двор. Весна бушевала. Даже лужа, казалось, подсохла со вчерашнего дня.
Мама ни-че-го не сказала. Только приподняла удивлённо бровь, заметив развешанную на ограде одежду.
Встреча под дубом
Долго злиться Ленни не умела. И на себя тоже. Они с мамой обе были отходчивые. Уже на следующий день она решила, что непременно сделает новые садки. И летом будет ловить рыбу просто так. А ручей со временем обкатает запасные грузила, и они станут такие же красивые, как старые, папины…
Ветра и солнце просушили землю за неделю настолько, что стало можно брать близняшек с собой в лес, а потом и за водой – ручей успокоился. В нём еще сверкали серебристые рыбины, и малышки восторженно вскрикивали, тыча в них пальчиками. Мама и Ленни крепко держали их за руки, а сами из-под ладони всматривались в воду. Так же пристально они всматривались в дорогу, ведущую от хутора в лес. И молчали.
Лес зеленел стремительно. Распустились пушистые чашечки сон-травы, зацвели примулы и анемоны. Трава поднималась и подминала под себя старую прошлогоднюю. Ленни всё чаще убегала в лес одна. Сначала совсем ненадолго – стрелой туда и обратно, пока близняшки спят, а мама занята в мастерской. Потом начала задерживаться – мама ничего не спрашивала, хотя, наверняка всё знала. Ленни давно приметила за мамой такое – она знала все проделки Оса и Герба, даже когда они были уверены, что уж на этот раз им удалось как следует замести следы. Конечно, за серьезную проделку им влетало крепко и сразу. Но мелкие шалости оставались как будто незамеченными. И эта свобода окрыляла. Так птенцы пробуют встать на крыло, предчувствуя вольный полёт.
Ленни рвалась в лес. Казалось, он зовёт ее. Манит зеленой мерцающей листвой, тропинками, теряющимися в глубине, оброненными птичьими пёрышками, густым мхом, устилавшим каменные берега ручья… Этой весной, когда всё было не так, как прежде, только он оставался неизменным. У неё здесь были свои друзья. Сосна, заблудившаяся среди яблонь, не ушедшая ввысь, как ее сестры, а изогнутая вбок. На ее чешуйчатом стволе можно было сидеть, свесив ноги, или лежать и искать небо в просветы между ветками. Еще были сестрички-осины, с гладкими серыми стволами. Они росли вдоль тропинки, ведущей вглубь леса – к поляне, на которой высился одинокий дуб. Он рос на опушке, вдали от всех дорог. Ловил щедрое солнце могучими ветвями и никого не подпускал к себе – в тени его кроны любая поросль хирела. Дуб был одинок, но гостеприимен к людям и зверям, чтущим его покой. Так сказал папа Осу и Гербу, когда впервые привёл их сюда. «Всем нам бывает нужно время, чтобы посидеть в тишине. Одному. Посидеть, а не скакать по ветвям, оболтусы! Видно, поторопился я вас сюда привести… Просто знайте, что такое место есть. Когда-нибудь пригодится и вам».
Герб привёл сюда Ленни в прошлом году. Полдороги она сыпала вопросами: «а куда? а зачем? а что там?», а вторую половину ныла: «до-о-олго еще?» Герб посмеивался и тянул за руку.
– Вот, – указал на дуб. – Пришли.
Ленни замерла, стоя по пояс в траве. А потом пошла к нему, отцепляя на ходу тонкие усики мышиного горошка – вся поляна заросла им. Дуб был пронизан лучами солнца. Темный могучий ствол, бугристый, кора на нём словно застывшие волны лежала. Широко раскинувшиеся ветви. И листва. Не такая, как у других деревьев. Узорная, резная. Ленни стояла, запрокинув голову, и понимала, что до нижних ветвей ей просто не допрыгнуть.
– Какой он большой!
– Огромный, – согласился Герб. – Он растёт очень давно. Много лет. Намного дольше, чем здесь живут люди, – добавил он, немного подумав.
– В нашем лесу живем только мы, – Ленни сердито тряхнула головой.
– Лес большой. И он не только наш, Ленни. Вообще-то это земля сэра Кристофера. А еще раньше она принадлежала…
– Этот наш лес, – упрямо перебила Ленни.
– Наш, – Герб закатил глаза. – Пойдём, я тебя подсажу.
Сам он не полез, остался внизу. Ленни разглядела пометки на стволе – прибитые дощечки, как ступени. Похоже братья давно освоились тут! А её не звали! Щеки было вспыхнули от обиды, но наверху ее быстро отпустило. Теперь-то этот дуб тоже её! Ленни сидела, прислонившись к стволу, обхватив колени руками. Две ветки образовывали уютную ложбинку – как раз для неё. Листья тихонько шелестели. Пятна света бегали по земле внизу. И, наверно, по лицу Герба, его было едва видно отсюда… Ленни смотрела вверх, ловила кусочки синевы и нестерпимо белый сияющий шар солнца. Щурилась, прикусывала кончик языка. А потом чуть не уснула, пригревшись в объятиях дерева. Герб бросал в неё прошлогодними желудями и смеялся. Она кубарем слетела ему прямо в руки.