Чтение онлайн

Если и была в мире женщина, одевавшаяся более тщательно, чем я в тот вечер, это должна была быть сама Мария Антуанетта, Эмма сетовала, что я потратила на одевание целую вечность. Я наносила грим так тщательно, как если бы я собиралась сниматься крупным планом на обложку журнала. Эмма зачесала мне волосы, как были у моей матери пятнадцать лет назад.

— Легко зачеши их назад, Эмма, а затем собери их вверху в пучок локонов и убедись, что несколько прядей свободно свисают мне до самых плеч.

Когда она закончила, я с изумлением увидела в зеркале точную копию моей матери, когда мне было двенадцать лет. Эта прическа подчеркивала мои высокие скулы, в точности как тогда у нее. Будто во сне, который я и не чаяла, что когда-нибудь сбудется, я натянула зеленое платье с бархатным лифом и шифоновой юбкой. Это был фасон, который никогда не выходит из моды. Я несколько раз прошлась перед зеркалом, входя в роль своей матери с ее властью над мужчинами, а Эмма рассыпалась в комплиментах, отойдя чуть назад.

Даже духи я взяла те же самые. Мускусный запах с легким ароматом восточного сада. На ногах у меня были босоножки из серебристых ремешков, с каблуками в четыре дюйма. К ним я взяла серебряную вечернюю сумочку. Теперь мне оставалось лишь добыть украшения из бриллиантов и изумрудов, которые были тогда на ней. Судьба не должна допустить, чтобы она сегодня тоже была в зеленом. Когда-нибудь судьба должна быть на моей стороне. По моим расчетам сегодня был для этого самый подходящий момент.

Сегодня я буду раздавать сюрпризы и пощечины. Она, наконец, почувствует горечь утраты! Как жаль, что не приедет Крис, чтобы насладиться финалом этой длинной-длинной пьесы, которая началась в тот день, когда на шоссе погиб наш отец.

Я бросила на себя в зеркало последний восторженный взгляд, взяла меховое боа, подаренное Бартом, собрала всю свою волю и храбрость, заглянула напоследок к Джори, который спал, свернувшись калачиком, как ангелок. Я наклонилась поцеловать его.

— Я люблю тебя, Джори, — прошептала я. Он встрепенулся от своего смутного сна и уставился на меня, как будто видел меня во сне.

— Ой, мамочка, какая ты красивая! — Его синие глаза сверкнули детским удивлением, и он совершенно серьезно спросил: — Ты идешь на праздник, чтобы найти мне нового папу?

Я улыбнулась и еще раз поцеловала его.

— Да, в каком-то смысле ты прав. Спасибо, маленький, что считаешь меня красивой. А теперь давай спать и пусть тебе приснится что-нибудь хорошее, а завтра мы пойдем лепить снеговика.

— Приведи с собой папу, он нам поможет.

На столике у входной двери лежала записка от Пола. «Хенни очень больна. Жаль, что ты не можешь бросить свои дела, чтобы навестить ее, пока еще не поздно. Желаю тебе удачи, Кэтрин». Со вздохом я отложила это письмо в сторону и взяла записку от Хенни, которая была вложена в письмо Пола. Она была написана на красной поздравительной бумаге, а буквы все плясали из-за артрита, изуродовавшего ее пальцы.

«Милая маленькая фея!

Твоя Хенни состарилась, Хенни устала, Хенни счастлива, что ее родной сын рядом с ней, но несчастна оттого, что другие дети далеко.

Теперь, пока я еще не отправилась в лучший мир, я открою тебе простой секрет счастья. Надо только сказать «прощай» своим прежним возлюбленным и «привет» — новым. Оглядись вокруг и присмотрись, кому ты более всего нужна, и ты не ошибешься. Забудь о тех, кому ты была нужна вчера.

Ты пишешь, что опять ждешь ребенка, на сей раз от мужа твоей матери. Радуйся этому ребенку, даже если муж твоей матери останется с ней. Прости свою мать, даже если когда-то она совершила зло. Нет целиком плохих людей, и многое из того хорошего, что есть в ее детях, они взяли от нее. Когда ты сумеешь простить и забыть прошлое, к тебе вернутся мир и любовь — на сей раз навсегда.

Если же ты никогда больше не увидишь Хенни, помни, что Хенни тебя все равно любила, как свою родную дочь, как я любила и твою сестренку, с которой вскоре надеюсь вновь увидеться.

Готовящаяся на небеса, Хенни».

Я отложила записку с тяжелым и грустным чувством в груди, затем пожала плечами. Что должно быть сделано — надо сделать. Давным-давно я вступила на эту дорогу, и я пройду ее до конца, чтобы ни случилось.

Как странно, что, когда я вышла из дома и повернулась помахать Эмме на прощание, ветра совсем не было. Я направилась к машине. Было очень тихо, как будто сама природа затаилась в тревожном ожидании глядя на меня.

Пошел снег, мягкий, как гагачий пух. Я подняла глаза к серому, свинцовому небу, так похожему на глаза моей бабки. С новым приливом решимости я повернула ключ зажигания и двинулась в сторону Фоксворт Холла, хотя я не была в числе приглашенных. Я уже имела по этому поводу разговор с Бартом.

— Почему ты не настоял на том, чтобы она пригласила меня?

— Подумай сама, Кэти, не слишком ли это? Я что же должен оскорблять свою жену приглашением в гости своей любовницы? Может быть я и дурак, Кэти, но я не настолько жесток.

В ту первую рождественскую ночь нашего заточения, когда мне было двенадцать лет, я устроилась, положив голову на мальчишечью грудь Криса, отчаянно желая поскорее вырасти, стать такой же красивой и статной, как моя мать, и носить такую же великолепную одежду, как она. А больше всего я желала стать хозяйкой своей судьбы.

Что ж, некоторые рождественские желания сбываются.

В самом начале одиннадцатого, воспользовавшись деревянным ключом, когда-то вырезанным Крисом, я незамеченной проскользнула в заднюю дверь Фоксворт Холла. Там уже находилось изрядное количество гостей, и все новые и новые приглашенные прибывали. Оркестр играл рождественский гимн, и его звуки доносились до меня. Эта музыка звучала столь сладостно, что я как будто перенеслась назад в свое детство. Только на сей раз я оказалась одна на вражеской территории без чьей-либо поддержки, и вот я тихонько кралась по задней лестнице, стараясь держаться в тени, готовая в любой момент быстро спрятаться. В одиночестве я прошла к большому центральному залу, остановилась возле кабинета, где мы с Крисом когда-то спрятались и смотрели на другой рождественский праздник. Я посмотрела вниз и увидела, что Барт Уинслоу стоит рядом со своей женой, она была одета в ярко-красную парчу. До меня доносились его сердечные приветствия, адресованные прибывающим гостям, с которыми он обменивался рукопожатиями и поцелуями, отлично исполняя роль радушного хозяина. Моя мать рядом с ним выглядела чем-то вторичным, казалось, она вовсе не нужна в этом огромном доме, который вскоре должен был стать ее собственностью.

Горестно улыбаясь про себя, я прокралась на ту сторону, где располагались великолепные покои моей матери. Я как будто путешествовала на машине времени! Вот это да! Этим детским возгласом я выразила свое восхищение, удивление, разочарование и досаду, хотя в моем лексиконе теперь были и более точные выражения. Сегодня я не чувствовала безысходности, только острое чувство справедливости. Что бы ни случилось, она сама себя на это обрекла. Вы только посмотрите, думала я, все та же роскошная кровать с лебедем и та же маленькая кроватка в ногах. Я огляделась и убедилась, что ничего не изменилось, кроме парчовых обоев: они были новые. Теперь это был не клубнично-розовый, а мягкий сливовый цвет. Тут был еще бронзовый манекен, чтобы хозяйский костюм всегда был наготове и не измялся. Это было новшество.

Я поспешила в гардеробную матери. Встав на колени, я открыла специальный ящичек внизу и нащупала крошечную кнопку, с помощью которой открывался кодовый замок. И — вы не поверите! — она по-прежнему использовала в качестве кода цифры своего дня рождения! Господи! Наивная душа!

В одно мгновение передо мной на полу оказался огромный бархатный поднос с драгоценностями, я могла позаимствовать изумруды и бриллианты, которые были на ней в тот рождественский вечер, когда мы с Крисом лицезрели Бартоломью Уинслоу. Как мы тогда любили ее и как неприязненно восприняли его! Мы все еще переживали смерть своего отца и не хотели, чтобы мама вторично выходила замуж, никогда.