Лепрозорий
Шрифт:
— Тебе, наверное, тяжело! — спохватившись, паучонок принялась расстегивать ремешки, перекинутые через спину зверя. Стянула сверток с вещами Химари — косметикой и бельем, плотно уложенными в сероватое кимоно. Выгрузила тяжелую сумку, доверху набитую иглами, перевязанными по сотне штук. Подхватила котомку и, просунув ремешок под лапами тигра, вытащила ее, потрясла над ухом. В сумочке забренчало, и Ева, не совладав с любопытством, сунула руку внутрь. Ничего необычного — стеклянные пузыречки, слишком легкие, чтобы быть полными, трубочки, обмотанные бинтами скальпели, нитки и медальон. Паучонок без раздумий вытянула его за цепочку. Милое, потрепанное украшение — овальная плашечка из золота с крохотным замочком, истертым от прикосновений. Ева щелкнула пальцами, раскрывая кулон, и села на пол, распахнув рот от изумления.
На обеих сторонах медальона было по портрету. Слева была сама Химари, ее Ева узнала сразу же — кошка как будто и не изменилась, лиловые глаза смотрели с равнодушием, но в улыбке чувствовалась мягкость и, вместе с тем, гордость. Волосы были зачесаны в хвост, шею и плечи скрывал плотный ворот белого кимоно. На правой стороне был изображен кот. Резкие скулы, аккуратно очерченные губы, тонкий нос, высокий лоб. Паучонку он не нравился. Было в его тяжелом взгляде то, что заставляло Еву чувствовать себя маленькой и беспомощной. Сила? Гордость? Кот был так не похож ни на одного мужчину, которого она встречала. И белые полосатые уши на макушке даже не придавали его образу очаровательности. А темно-фиолетовое кимоно казалось слишком строгим. Неужели Химари могла любить такого человека? Мужчину, чей снисходительный взгляд заставлял паучонка ежиться? Был ли он с ней таким же высокомерным, как на крохотной картине?
Ева защелкнула медальон и аккуратно вернула в сумочку. Решено, она смастерит для Люции безделушку, когда-нибудь фурия вспомнит паучонка и, быть может, улыбнется. Девчушка села на край кровати и принялась выплетать меж пальцев кружева паутины.
***
Ева сидела нос к носу с тигром и заглядывала ему в глаза. Он казался ей кем-то большим, чем дикая кошка. Во взгляде читалось необъяснимое; смутное чувство терзало девочку, но она не могла разобрать шепот интуиции. В голове не было ничего, кроме гулких шорохов и, вместе с тем, пустоты.
Она не знала. Но паутина — знала все!
И Ева, подобрав под себя ноги, отложила недоплетенный браслет для фурии и принялась расплетать паутину нить за нитью. Коснулась рукой теплого носа зверя и продолжила. Виток за витком. Клетка за клеткой, узел за узлом. Тигр прищурился и даже припал на задние лапы, словно готов был прыгнуть, если что-то пойдет не так. А Ева плела так быстро, как умела лишь она — растянув призрачные нити между мизинцами и большими пальцами, а остальными шевеля с такой скоростью, выкладывая узор, что не разглядеть ни малейшего движения.
И вот паутина была голова. Идеальная, ровная. Засеребрилась и потухла. Не рассыпалась, не смялась. Потухла. И Ева заорала от ужаса, бросилась прочь, сбивая руки и ноги. Отползла в самый угол, подальше от зверя, и взвыла. Сердце ее колотилось, казалось, в самой голове. Гулко. Громко. Больно.
Никто, никто на свете не мог закрыть Еве глаза. Никому, ни одной твари не удавалось лишить ее дара. А тигр — словно воздвиг нерушимую стену, с вышины которой паучиху окатило кипящим маслом.
Она беззвучно кричала, забившись в пыльный угол. Паутина тухла лишь на мертвых.
Провидица понимала, что это не простое совпадение, и не каприз паутины. Ведь тигр был жив. Еву брала злость — как он мог обмануть паутину?! Ее душил страх — кто он, что смог?
А зверь изучающе смотрел на нее, медленно водил хвостом по смятой кровати. Щурился и заглядывал в бездонные глаза.
Ева вдруг поняла, что перед ней — чудовище. Тигр послан их убить, именно поэтому он не пустил ее в свое прошлое, оставив лишь иллюзию смерти — она бы разгадала все его планы. Провидица хотела снова расплести паутину на пальцах, но руки дрожали, а сама мысль, что он сожрет ее, если она узнает правду — пугала до глубины души. И Ева качалась, обняв ноги. Вперед-назад, вперед-назад. Ждала, что будет. Лишь бы, лишь бы фурия спасла ее! Забрала, обняла, укрыла! Она придет, обязательно придет!
Тигр шелохнулся, и Ева залезла за штору, дрожа всем телом. Он спрыгнул с кровати, и она вцепилась в пыльные портьеры, что было сил. Мягкие лапы ступали бесшумно, но Ева понимала — он идет к ней. Зажмурила все восемь глаз, ожидая смерти.
Фурия, пожалуйста, спаси.
***
— Химари, скажите, а где ваша лепра? — осторожно поинтересовалась Люция, отнимая от бедра опустевший инъекционный шприц. Конфитеор медленно разливался по венам, и гарпия терпеливо прощупывала спину, пытаясь определить, как скоро придется увеличить дозировку лекарства.
— Лепра? — Химари искоса глянула через плечо и, снова подняв полы кимоно, зашагала по вырубленным в скале ступенькам.
— Я заметила, что вам не интересны лекарства, — Люция спрятала стеклянный пузырек в мешок за спиной и встала. Идти предстояло еще столько же, а бесконечные повороты в толще горы ее уже утомили. Здесь было слишком тесно, под ногами – слишком скользко.
— У меня нет лепры, — кошка махнула рукой, чтобы гарпия поторапливалась. — У меня чистая родословная, без единого скрещивания с другими видами. Или ты всерьез думала, что ваша болезнь берет начало от слабой веры? — усмехнулась Химари, обнажив белоснежные клыки.
— Так значит, все дело в беспорядочном скрещивании?
— И в том, что ангелы делают себе подобных из других существ. Вы скоро выродитесь и так, даже войны не нужны, — Химари выглянула из-за каменной стены, скрывающей тайный ход от чужих глаз. Перед ней было лишь поле во мраке ночи и тусклые пятна масляных ламп у одиноких домов. Постоялый двор, приютивший провидицу и зверя, отсюда было не видать.
— А вы, стало быть, и впрямь принцесса? — Люция шла по пятам, раздраженно одергивая цепляющийся за выступы колчан.
— Теперь это не имеет никакого значения, — Химари жестом попросила бескрылую пригнуться и перебежками добраться через вымытые водой ступени на новый виток переходов. Гарпия нырнула мигом, а кошка остановилась перевести дух. Казалось бы, ничего особенного Люция не спросила, но в душе все словно сжалось от самой старой обиды.
***
Люция остановилась у кладбища перед воротами храма и осторожно перевела взгляд на Химари. Та была поглощена своими мыслями.
— Двадцать лет прошло, а я помню, как была здесь в последний раз, словно это было вчера, — кошка грустно усмехнулась, облокотившись о навершие воткнутого в землю меча-надгробия. — Теперь уже ничего не вернуть. Без кошек все забудут о Самсавеиле, забудут, что когда-то были шисаи и куно, забудут, что все мы связаны. Может, оно уже больше и не нужно вовсе. И разрушенный храм — могила моего прошлого?
— Кошки еще живы, — осторожно отозвалась Люция, словно не хотела беспокоить кошкины мысли.
Химари похлопала рукой по гарде, обвела взглядом кладбище, полное воткнутых в землю мечей.
— То поколение, которое было теми самими «Кошками», вселяющими страх и, в то же время, уважение, давно умерло. Последних вы изничтожили в своих лабораториях, выбивая из каждого моего воина одну жизнь за другой, — Химари подобрала полы кимоно и подошла к воротам храма, ведущим на крохотный полигон, окруженный садами. Там нечему было рушиться, разве что глупые ангелы разломали все розы.