Чтение онлайн

Федотова спрашивали, как его самочувствие. Тот ворчал с трудом:

— Ничего, ничего… завтра будет видно…

На другой день он проснулся бодрый, говоря, что рана почти не болит и, наверное, завтра можно будет ехать. А подчиненным разрешил отдохнуть, осмотреть Агдам.

Лермонтов и Одоевский отправились на прогулку. Собственно, смотреть особенно было нечего: старая мечеть и руины дворца хана Панаха Али — груды белого камня (прежде это было самое высокое здание города, получившего название именно по дворцу: «агдам» по-тюркски означает «белая крыша»; но время и землетрясение уничтожили этот памятник).

— Представляете: когда-то здесь кипела жизнь, — говорил Михаил, проходя между развалин и поддавая носком сапога мелкие светлые камушки, — бегали покорные слуги, угощая своего повелителя, был сераль с десятком красавиц одалисок, били фонтаны, слух ублажала музыка. Сто лет прошло — никого и ничего не осталось. Люди умерли, стены рухнули, фонтаны высохли. Тишина, безмолвие! Так и мы уйдем. Так и наши страсти будут выглядеть глупыми через сотню лет.

Александр Иванович после паузы ответил:

— Я поэтому не люблю ходить по кладбищам. Сразу возникают мысли о бренном. Смотришь на могилы — все эти люди радовались свету, теплу, вкусным пище и питью, хорошей музыке. Учились, влюблялись, женились, изменяли… И что в итоге? Ничего, кучка праха, бугорок земли. Был ли смысл в их жизни? Есть ли смысл в нашей жизни?

Михаил скривился.

— Думаю, что нет. Или, может, этот смысл нам неведом. Знает только Бог. Для чего-то же Он создал наше мироздание, поселил человека в нем. Был какой-то замысел! Все в природе устроено разумно, значит, замысел есть и тут.

— Не уверен, совсем не уверен. Мир Божественный — мир иной. Ведь не зря существует выражение: «Перейти в лучший мир». Потому что там — Бог. Мир земной — порождение демонов. Здесь — болезни, хаос и муки, там — порядок, справедливость, спасение. Здесь все имеет начало и конец, там — вечность и бессмертие. Мы живем в аду. И желаем смерти как избавления.

Лермонтов присел на обломок камня и поднял на Одоевского глаза.

— Получается, по-вашему, что не надо бояться смерти?

Декабрист грустно улыбнулся.

— Смерти не бояться нельзя, все живое боится смерти. Только человек как носитель Божественного начала — разума — может осознать, что за смертью — новая жизнь. Просто переход жизни в иные формы. Тело боится — разум успокаивает.

— Тем не менее никто умирать не хочет. И самоубийство считается тяжким грехом.

— Только Бог решает, когда чей час. — Одоевский сел напротив. — И потом, для того, чтоб покончить с собой, вовсе необязательно принимать яд, резать вены или выбрасываться из окна. Рисковать на войне и участвовать в дуэлях — тоже род самоубийства, но без греха.

Между развалин росла трава, пробивались кустарники. Новая жизнь заменяла старую, словно подтверждая слова Одоевского.

— У меня табак кончился, — обнаружил Михаил, распуская тесемки на кисете. — Надобно сходить в лавку. Заодно куплю карандаш и бумагу — хочется запечатлеть виды Агдама.

— Что ж, пойдемте вместе.

В гарнизонной крепости Вревский угощал офицеров, рядовым тоже кое-что доставалось с барского стола. Пили за удачу в лошадиных торгах, за здоровье раненого Федотова, за успехи Лермонтова на литературном поприще. Командир гарнизона поднял рюмку за здравие государя императора. А когда все присоединились, вдруг спросил:

— Вы, Одоевский, что, не пьете?

Александр Иванович сухо проговорил:

— Мне достаточно, я и так уже перебрал.

— Но за государя нельзя не выпить.

— Вот и пейте, сударь. Я мысленно к вам присоединяюсь.

— Этак не годится, — на полковника напал нетрезвый кураж. — Вас, бунтовщика и крамольника, столько лет воспитывали в Сибири, а теперь и на Кавказе, но учение, как видно, не пошло впрок. Я обязан сообщить, кому следует.

— Воля ваша. Я доносов никаких не страшусь. Более того: чем раньше меня повесят, тем лучше. Повидаюсь с повешенными друзьями на небесах.

Глупые глаза Вревского совсем поглупели. В ярости он сказал:

— До дуэли с вами я не унижусь, ибо драться полковнику с рядовым не пристало. Но начальству вашему будет доложено.

— Нет необходимости, — неожиданно вмешался Федотов. — Я его начальство. И считаю, что солдат Одоевский перед вами не провинился.

— Как не провинился? — повернул к нему голову командир гарнизона. — Он отказался выпить за здоровье государя!

— Разве? — удивился лицо Константин Петрович. — Я не помню.

Он обратился к присутствующим:

— Или кто-то помнит?

Офицеры и рядовые, опустив глаза, хранили молчание.

— Видите, полковник: никто не помнит. Можете писать, что угодно, но свидетелей нет.

Вревский встал, пробурчал: «Крамола! Вы, майор, ответите!» — и решительно вышел.

— Так! Попались! — произнес Лермонтов.

— Ой, да будет вам! — отмахнулся Федотов. — Знаю я подобных людишек. Выпил рюмку, а куража на целое ведро. Протрезвеет и успокоится. Лучше поговорим о том, как нам завтра быть. Я, скорее всего, сесть верхом не смогу. Стало быть, поеду в повозке. Это замедлит наше продвижение к цели, но пути, слава богу, нам осталось всего ничего — меньше тридцати верст. Через три часа, если без приключений, будем уже в Шуше.

— Говорят, здесь места спокойные.

— На Кавказе нигде не спокойно, но с армянами, естественно, лучше…

Утром встали ни свет ни заря, добудиться Вревского не смогли и повозку наняли собственными силами. Выехали в пять, двигаясь плотной группой, окружив со всех сторон раненого начальника. Видимо, Федотову лучше не сделалось: он полулежал бледный, морщась от каждого ухаба на дороге. Но от предложения Одоевского осмотреть рану и сменить повязку отказался: мол, в Шуше найдем настоящего доктора.

Городок оказался очень милым, чистым и ухоженным. Тюркская его часть находилась в низине, над которой высились башни мечети Говхар-ага. А в нагорной части жили армяне, и над крышами их домов возвышался ребристый конус храма с крестом. Древняя крепость называлась Панах-абад (то есть построенная тем самым Панахом Али), сложенная из серого камня, с зубчатыми стенами. В круглых башнях зияли бойницы. По смотровой площадке самой крупной из башен, под навесом от солнца и дождя, методично вышагивал караульный с ружьем. На базарной площади шли торги, все кругом шумело, кричало, лаяло, блеяло, двигались повозки, кони, ослы, верблюды, пахло сеном, жаренным на мангале мясом, конской мочой. В крепости ремонтеров встретил комендант Вартанов, добродушный армянин лет сорока пяти. Он разохался, узнав о ранении Федотова, и сообщил, что у них есть прекрасный доктор, только что прибывший из Агдама, по фамилии Фокс. Лермонтов удивился.