Лермонтов и его женщины: украинка, черкешенка, шведка…
Шрифт:
Николай неодобрительно покачал головой.
— Знаем мы, что порой выходит из пустой болтовни. Пресекать надо в корне. — Он помолчал, задумавшись. — Впрочем, разгонять их впрямую не надо. Просто разобщить: одного — в одну часть, другого — в другую. Кто ваш информатор?
— Граф Васильчиков Александр Илларионович.
— Надобно его поощрить негласно. А что там Лермонтов? Как себя ведет?
— Служит ревностно. Великий князь Михаил Павлович [43] , опекающий лейб-гвардию, отзывался о нем неплохо.
43
Михаил Павлович (1798–1849) — великий князь, младший брат Николая I, генерал-фельдцейхмейстер; в 30-е гг. командир отдельного Гвардейского корпуса и главный начальник военных учебных заведений, благодаря чему знал Лермонтова еще в Школе юнкеров. Педант и формалист в соблюдении положений устава, Михаил Павлович наказывал Лермонтова за пренебрежение к ним. Однако нет оснований считать, что великий князь недолюбливал поэта: наоборот, ходатайствовал перед царем о смягчении его участи, помогал в продлении отпуска, данного ему в 1841 г. для свидания с бабушкой.
— Да, я слышал. Но к тому же слышал, что корнет читал у Карамзиных некую поэмку… в центре которой — гений зла. Как сие понять?
— Аллегории, больше ничего.
— Опять эти аллегории! Где нет четкости и ясности, там сидит дьявол — Господи, прости! — Император перекрестился. — Наблюдайте, наблюдайте, Александр Христофорович. Коли перейдут дозволенную черту, станем принимать меры.
— Неусыпно наблюдаем, ваше величество. Вся империя у нас под контролем.
Николай поднялся.
— Вашими бы устами да мед пить! — Он тяжело вздохнул. — Да, империя! Нет печальней участи быть хозяином такого пространства — от Восточной Пруссии в Европе до земель Калифорнийских в Америке. Четко управлять невозможно, везде воруют. Если не воруют, так вольничают. Матушка Россия словно необъезженная кобылка! И не слушается никак! — Он улыбнулся. — Ничего, объездим.
Бенкендорф кивнул.
— Непременно объездим, ваше величество.
«Здравствуйте, Мишель.
Извините, что давно не писал, было много дел, ведь теперь у нас горячая пора и идут нешуточные бои. Вспоминаем о прошедшем годе как о райской поре: развлечения, музыкальные вечера и спектакли давно забыты. Мы сейчас в составе войск под командованием генерала Вельяминова и стоим под Ольгинской. Наша цель — окончательно очистить от мятежников Черноморскую линию. И одновременно с нами действует генерал Граббе в Дагестане и Чечне по поимке Шамиля. Заварушка крупная.
Но погоды стоят прекрасные, солнце — точно летом, спелый виноград, персики, мандарины. Ходим черные от загара, будто эфиопы, только зубы белые так и сверкают. В море же купаемся изредка, но когда случается — райское блаженство!
Я читал Вашего „Купца Калашникова“ и буквально дрожал от восхищения. Боже, какой Вы молодец! Все на месте и все к месту, словно зарисовки с натуры, вместе с тем эпический стих, романтическая возвышенность — очень впечатляют. Поздравляю с удачей!
Сам почти не пишу — нет на это ни времени, ни желания. Иногда одна мысль в мозгу: поскорей бы убили! Но Господь для чего-то меня хранит.
Обнимаю, буду ждать ответного письмеца.
«Милый Мишико.
Ничего, что рискую так Вас называть? Я надеюсь, Вы не в претензии.
Наше все семейство кланяется Вам.
Наш papa часто вспоминает о Вашем пребывании на Кавказе, а когда прочитал „Купца Калашникова“, был в таком восхищении, что неоднократно пил за Ваше здоровье. Наша mama по весне расхворалась, кашляла пресильно, мы в тревоге провели несколько недель, но теперь уже все в порядке и она здорова.
В декабре намечена свадьба нашей Като с князем Дадиани. Сразу сделалась такая значительная, умудренная, меньше стала смеяться и скакать, говорит — не тараторит, как раньше. Да, забавно: маленькая Катенька превращается во владетельную княгиню, ведь Мегрелия — это очень обширная область на западе Грузии, примыкающая к Черному морю (греки называли ее Колхидой, и сюда ходили аргонавты за золотым руном), а дворец Дадиани — в Зугдиди. Спрашиваю Катю: а не страшно повелевать народом? Дурочка хохочет: мол, чего бояться, и не боги горшки обжигают. Дай ей Бог, конечно, но боюсь чего-то, ведь народ в минуты безумия совершенно неуправляем, и ужасная смерть А. С. Грибоедова тому примером…
Всех нас опечалила смерть Григория Нечволодова. Умер в одночасье у себя в Дедоплис-Цкаро, там же упокоен. Славный подполковник, добрый человек. Генерал-губернатор назначил его вдове пенсию, но, конечно, ей одной с двумя маленькими девочками будет трудновато. Постараемся помогать ей, чем сможем.
Жду от Вас письма. Расскажите подробно о своей жизни. Не женились ли? Этот вопрос до сих пор волнует в Тифлисе кое-кого. Эта кое-кто до сих пор не замужем…
Будьте счастливы.
Мусина-Пушкина пропустила две репетиции, и участники спектакля уже стали подумывать, не пора ли искать ей замену, как она приехала и сказала, что лежала с головной болью, не могла подняться, но слова учила и теперь знает назубок. В доказательство спела куплеты Юлии:
Любви туман и сумасбродство Не посетят меня и вас! Признавших красоты господство Мильон страдают и без нас.При этом она почему-то смотрела на Лермонтова. Михаил подумал, что в течение минувшей недели в женщине произошла какая-то внутренняя работа и Эмилия Карловна сделала для себя определенные выводы — судя по ее взглядам, не в его пользу. Сердце сразу заныло: ах, опять разочарование!
Все происходившее в дальнейшем только подтвердило его догадки: в перерыве репетиции Милли села за столом, чтобы выпить чаю, вдалеке от корнета и демонстративно общалась только с Софьей Николаевной, Лизой и Додо. А когда Михаил попытался проводить ее от крыльца к коляске, попросила этого не делать. Он воскликнул:
— Боже мой, я не понимаю, что случилось! Отчего вы переменились ко мне?
Избегая встретиться с ним взглядом, она холодно ответила:
— Оттого, что так надобно. Вы прекрасно понимаете, почему.
Лермонтов схватил ее за руку.
— Я люблю вас, Милли. Больше всех на свете!
Мусина-Пушкина вырвала руку, выпалила: «Именно поэтому!» — и задохнувшись, побежала к своей коляске.
Он смотрел ей вслед: хрупкая фигурка в светло-синем наряде растворялась в фиолетовых сумерках. Так и счастье его растворяется каждый раз, не давая возможности насладиться им. Отчего судьба столь жестока и несправедлива к нему? Или Серж Трубецкой действительно прав: коли есть один Божий дар — талант, наглость требовать других жизненных даров?
Сразу расхотелось ездить к Карамзиным, репетировать и участвовать в спектакле. Он поделился своей печалью с Монго. Тот сказал:
— Что тут сомневаться? Нет желания — не участвуй.
— Неудобно: я же обещал, на меня рассчитывают, надеются.
— Заболей. Сделай вид, будто заболел.
— Выйдет неубедительно. Нет, нехорошо.
— Подверни ногу. Сядь на гауптвахту.
Михаил оживился.
— Сесть на гауптвахту? Но каким образом?
Друг пожал плечами.
— Не знаю. Завтра, во время смотра, который приедет проводить великий князь Михаил Павлович, чем-нибудь разгневай его. Но несильно, чтобы дал не более недели ареста. Аккурат на время спектакля.
Лермонтов задумался.
— Непорядок во внешнем виде? Михаил Павлович придирается к любой мелочи. В этом он пошел в своего отца — императора Павла Петровича, тот за кривую пуговицу мог в Сибирь сослать.
— Может быть, подстричь эполеты?
— Фи-и, нехорошо, и заметят сразу, не допустят к смотру. Надо что-то такое, чтобы не успели предупредить.
— Заменить саблю?
— Это как?
— Перед самым объездом великим князем строя войск перевесить форменную саблю на неформенную, не по уставу.
— На какую?
— Детскую. Копию взрослой, но короче. И деревянную.
Монго рассмеялся:
— Да, забавно. Но за этакую вольность можно не только на «губу» загреметь, но и звания лишиться.
— Нет, не думаю. Михаил Павлович хоть и суровый командир, но отходчивый. Да и сам пошутить любит.
— Шутка шутке рознь… Больно риск велик. Но арест будет обеспечен, и в спектакле участвовать не будешь наверняка.
— Я еще подумаю.
Чем больше он думал, тем эта затея представлялась ему интереснее и забавнее. В водевиле он играл только ради Милли. А коль скоро она его отвергает, фиглярствовать не хочется.
У хозяйки дома (у нее было трое сыновей — десяти, восьми и шести лет от роду) корнет выпросил игрушечную саблю в ножнах. Завернул ее в холст, чтобы пронести в часть. Предвкушая потеху, веселился и потирал руки…
Михаил Павлович действительно был человеком добрым. Младший внук Екатерины Великой, он воспитывался во всеобщей любви, рос баловником и проказником. Разница между старшим братом — императором Александром I — и ним составляла 21 год, и в войне с Наполеоном Михаил не участвовал по малолетству. Но к моменту воцарения другого брата — Николая I — был уже генерал-инспектором инженерной части.