Чтение онлайн

А мелкий дождишко все сорил, сорил и сорил. Уже полегла на бугре трава, а иволга, вчера звонко и сочно выводившая свое «фиулуи», нынче молчала, спрятавшись, наверно, в чащобе на дальнем конце косы. Даже трясогузки не подавали голоса.

Вблизи камышей, где Женька надеялся на удачный лов красноперки, так любившей мелководье, он спугнул солидную крякву с выводком.

Предостерегающе лопоча «кря-кря», самка не спеша, с достоинством подалась в сторону от берега, и ее пушистые малыши проворно и бесшумно заскользили по воде вслед за матерью. Лишь один утенок, желтовато-серый, с темными крапинами на крыльях, вначале чуть поотстал, запутавшись лапками в зарослях тины — лягушиного шелка.

К полудню измаявшиеся рыбаки натаскали десятка полтора самой невзрачной мелочи: плотичек, красноперок и одного-разъединственного пузана карасишку.

Унылый Женька чувствовал себя посрамленным. Что теперь подумает про их Усу Серега? А ведь он, Женька, мечтал накормить своего нового друга «двойной» ухой!

Но Серега был доволен поездкой и во время обеда вовсю нахваливал жиденькую ушицу.

К вечеру, насобирав неполную корзину ежевики — ягода лишь начинала чернеть, — они поплыли домой. На следующее утро Сереге надо было садиться за баранку самосвала.

Буйно разросшаяся крапива обжигала босые ноги, но Женька все так же осторожно, на цыпочках, крался к распахнутому настежь окну.

Присел на корточки. И, переведя дух, чуть приподнял над подоконником голову.

На кроватях лежали табуреты, стол был отодвинут к двери. А посреди комнаты в одних трусах стоял Серега, отжимая тряпицу над ведром с водой — густой и рыжей, словно квасное сусло.

— Ку-ку! — протяжно проголосил Женька и тотчас опустил голову.

Немного погодя, когда Женька снова собрался заглянуть в комнату, Серега небольно схватил его за оттопыренные уши.

— Ну и кукушонок у нас объявился, — сказал, посмеиваясь. — С доброго телка!

Мотнув головой, Женька вырвался из рук шофера. И тоже засмеялся.

— Хотел обмануть. Думал, в самом деле подивишься — кукушка под окном распелась!

— Хитрый Митрий! — Серега протянул Женьке руку. — Лезь давай.

— А я сам! — Женька легко и сноровисто перемахнул через подоконник. — Почему ты полы моешь?

— Надо ж кому-то хоть раз за все лето убраться? Составили понедельный график: одному в одну субботу чистоту наводить, другому — в другую. А толку никакого!

— Давай подмогну, — сказал Женька. — Воды чистой принести?

— Сбегай, — обрадовался Серега. — Помои вылей за туалетом, а воды из бочки нацеди.

Когда первым заявился Кислов в залубеневшем от бетона комбинезоне, точно стальном панцире, в комнате все уже было прибрано, а на столе, в стеклянной банке из-под квашеной капусты, красовался букетик глазастой ромашки. Тут же сидели рядышком Серега и Женька, пили чай, похрустывая «челночками», — баранками, очерствевшими до чугунной твердости.

— Никита Герасимович, снимите свои чеботы у порога, — попросил Серега бетонщика. — А то наследите.

— Чего ты? — переспросил хмурый Кислов, чуть не до самых глаз заросший прихваченной изморозью щетиной.

— Разве ослепли: полы-то чистые!

Тупо глянув на желточно-светлые, в черных щелях, не просохшие еще половицы, пахнущие смолкой хвоей только что распиленного на доски бревна, Кислов махнул безотрадно рукой и молча затопал к своей койке. Достал из тумбочки прокопченную кастрюлю, байку каких-то консервов и отправился на кухню варить обед.

— Поживи с такими в чистоте и уюте! — раздраженно сказал Серега, подкладывая к Женькиному краю колечки «челночков». — А Урюпкина раз за таким «благородным» занятием застал: полотенцем Анисима вытирал свои ботинки.

И тотчас отвлекаясь от мало приятного разговора, спросил, ласково вороша на голове Женьки копну непослушных жестких волос:

— Я уж решил, забыл ты меня. Пять дней не наведывался.

Из-под мохнатых ресниц на Женьку смотрели лучившиеся добротой глаза — сейчас прозрачной синевы.

Степенно ставя на стол эмалированную кружку, Женька объяснил:

— Три денечка в школе с ребятами ишачил. Ну, побелка и покраска там, ремонт парт, дверей и т. д. К слову, наш класс за отличную работу на Доску почета занесли! А два дня сено возил на тележке с вырубки. В июне вместе с дедом Фомой косили для нашей Зойки. Дед каждое лето помогает. Я-то пока… еще учусь. Больше он машет косой.

— Меня что не позвал?

Женька потупился.

— У тебя своей работы под самые завязочки.

Помолчав, снова заговорил, заговорил удушливо-сдавленным голосом:

— А потом… а потом…

И — осекся.

— Ну, а что потом? — Серега выжидающе глянул на Женьку, уронившего на грудь голову.

— У меня лунный камень уворовали. И все другие мои сокровища.

— Какие же у тебя еще были сокровища? — участливо спросил шофер.

— Зажигательное стекло — я его выменял у одного мальчишки на лук со стрелами. И еще три значка. Такие мировецкие значки! Один к двадцатипятилетию окончания Отечественной войны был выпущен. Второй назывался «Суздаль». Есть такой старый город с древними церквями, а третий… третий мне чапаевец подарил. Значок Чапаевской дивизии. Мне за него чего только не сулили ребята, а я — железно…

— Из дома украли?

Женька потряс головой.

— Не… из тайника. В дупле дуба на кладбище. Санька Жадин стащил.

— А почему ты думаешь, что он?

— А мне Хопровы сказали. Он им похвалялся моим лунным камнем.

В комнату ввалился, хлопая, как всегда, дверью, Урюпкин и, как всегда, навеселе.

— Честной компании мой воздушный поцелуй! — хохотнул шофер, размашисто ставя на угол стола бутылку портвейна. — Надеюсь, трезвенники не оскоромятся от вида сей посудины с целительной влагой?

Серега промолчал, а Женька, поперхнувшись, отвернулся.

— Дожил, что называется, до последней пуговицы! — продолжал с горечью в голосе Урюпкин, становясь в свою излюбленную позу: руки в бока, а грудь колесом. — Робил на Сахалине, мотался по Чукотке, и каждый день веселился по первому разряду! Но непредвиденное роковое происшествие оборвало мою шикарную жизнь: отдала концы мать — разъединственное родное существо, и пришлось приземляться в Казани. А после свершения печального обряда слуга ада, в образе вербовщика, соблазнил меня податься на эту сверхвеликую стройку. Но я же не для обозрения красоты Жигулей сюда прискакал! Так или не так? А заработки здесь… тьфу да разотри! Дворником на трех ставках в столице Татарии и то больше мог бы зашибать! И приходится мальчику глотать это презренное пойло.