Лешкина любовь
Шрифт:
— Мы скоренько!
И Санька с Петькой, ободренные Фомой, рысью припустились со двора.
— А вы чего? — нахмурился дед, обращаясь к Женьке и братьям Хопровым. — Не баре, помогли бы парнишкам.
— Да-а, они еще драться полезут, — протянул плаксиво Минька.
— Этот Санька, — начал было Гринька, но Фома оборвал его:
— Экие трусы!
Вечером со двора бабы Фисы взвилась, точно птица, песня, устремляясь к небу — задумчиво-тихому, такому, казалось, отрешенно-равнодушному ко всему земному. Песня была старинная, тягуче грустная:
Далеко в степи что за пыль пылит? Там злодей-ногай на коне летит, Там ногаец-вор во всю прыть катит, Он ведет-гонит коней краденых, А мой добрый конь передом бежит, Моя девица на коне сидит, На коне сидит, сама слезы льет, Она слезы льет, с горя косы рвет…Пел слегка захмелевший Фома, подбоченясь картинно. Пел легко, на диво присмиревшим парням, выводя приятным баритоном:
Что в лесу горит, дым взвивается? Там костры горят, разгораются…Два стола были сдвинуты впритык один к другому на самой середине двора. А вокруг сидели уставшие «работнички» — так ласково называла хлопотунья баба Фиса и парней со стройки, и стеснительных друзей Анюты, с трогательной простотой прося каждого «не гнушаться ее хлеба-соли». Тут же пристроились и братья Хопровы, и Санька Жадин с Петькой Свищевым. Упирающихся Саньку и Петьку Женька прямо-таки за руки притащил к праздничному столу.
Сам Женька уселся рядом с Серегой, то и дело прижимаясь к нему плечом и шепча на ухо:
— Серега, а Серега! Глянь-ка еще разик на крышу. Такая она у нас получилась… верно-наверно, лучше и не сделаешь!
Устало улыбаясь, тот отвечал:
— А ты как думал? Старались! Были б все доски новые, тогда…
— И так сойдет! — успокаивал Женька своего старшего друга. — Нам с бабой — не протекала бы! Тебе еще кусочек жареного сазана положить?
Сидевший напротив Сереги и Женьки Анисим, усердно расправлявшийся со всеми яствами, подаваемыми на стол, заметил, сытно отдуваясь:
— Течь ни под каким видом не будет! Даже ежели начнется всемирный потоп!
— А петух на карнизе? А? — продолжал Женька, заглядывая Сереге в невеселые глаза. — Такого петуха ни у кого во всей Ермаковке нет! Ну и дед Фома, ну и фокусник! Ловко ж он его смастерил!
А дед Фома все тянул и тянул:
Вкруг огня сидят, как шмели гудят, Все добро мое поделить хотят…— Анюта, козочка стройная, — неожиданно обрывая свою грустную песню, закричал Фома, обращаясь к девушке, ставившей на стол противень с румяным яблочным пирогом: — Раскуражились мы тут на славу… Налей старому еще стакашек бражки. Отменная получилась у тебя, Анфиса Андреевна, бражка! А вы присядьте с нами, Анюта, Андреевна! А то ноги-то гудят, чай. Удобрись, Андреевна, спой нам, пусть молодые послушают, какие деды и прадеды их песни знавали. За женский пол предлагаю выпить!
Бабу Фису и Анюту усадили за стол. Анюта — вся такая по-праздничному светлая и звонкая — присела на лавку рядом с братом Санькой.
— Ну, готовы? — спросил строго Фома. — У всех стаканы на взводе? Значит, за хозяйку дома Анфису свет Андреевну и ее помощницу Анюту!
Все дружно выпили. Выпили и мальчишки свой нехмельной квасок, который у бабы Фисы тоже получился на славу.
Пригубила стакан с бражкой и баба Фиса. А потом, подперев кулачком щеку, запела тоненько-тоненько, ровно кудельку между пальцами сучила, и за еле приметную нить эту было боязно: не оборвалась бы она вдруг:
Тут летит орел через двор, Он ударил крылом об терем, Подавал свет Дарьюшке добрую весть, Подавал Степановне добрую весть — Да что у Ивана-то в доме есть, Что у Васильевича в доме есть: На дворе-то стоит конь, как орел, На коне сидит сам сокол свет Иван, Господин Иван свет Васильевич…Вздохнув, баба Фиса стеснительно потупилась, как бы говоря: «Вы уж, деточки мои, не обижайтесь на старуху, пою, что с девических лет знаю».
— Не робь, Андреевна! — ободрил Фома бабу Фису. — Знатная песня!
Его матушка стала спрашивать, Его сударыня стала спрашивать: — Куда, дитятко, собираешься? Куда, милое, снаряжаешься? — Во дорогу, матушка, во дорогу, Пожалуй-ка, батюшка, на подмогу. А мне помощи — сорок понятых, Еще двух извозчиков удалых, Еще три каретушки золотых Да еще двух свахонек молодых!Когда баба Фиса кончила петь, на миг-другой за столом воцарилось неловкое молчание.
— Чего нахохлились? Не по нраву пришлась старинушка? — возвышая голос, спросил зычно Фома. — Просто вы, сосновы головы, отвыкли от коренных русских песен, вот как я вам напрямки рубану! Отвыкли! Включишь кой раз приемник и такое кошачье мяуканье услышишь… такое мяуканье вместо настоящих песен, что плеваться хочется!
— Так уж и мяуканье? — усмехнулся дерзко Славка. — А хотите, мы вам…
— Валяйте, валяйте! — подзадорил дед парня. — Послушаем соловьев!
Славка поставил на стол локти, раздвигая тарелки с огурцами и жареной рыбой и, обращаясь к Сереге, Анюте и сидевшим рядом с ним десятиклассникам, сказал:
— Морзянку оторвем?.. Все знаете слова?
Анюта кивнула. И посмотрела игриво в сторону Сереги. Но тот не заметил ее взгляда.
Откашлявшись в кулак, Славка приподнято, взмахивая руками, начал:
Поет морзянка за стеной веселым дискантом, Крутом снега, хоть сотни верст исколеси.Песню подхватили Анюта и ее сверстники:
Четвертый день пурга качается над Диксоном, Но только ты об этом лучше песню расспроси.— Серега, а ты чего? Фугани! — шепотом проговорил Женька. Ему так хотелось, чтобы загрустивший почему-то Серега тоже вплел свой голос в молодую задорную песню.
Серега не ответил. Он лишь положил на плечо Женьки руку, надежную, добрую свою руку.
Женьке же было бескручинно, несказанно-радостно. И сейчас, в эту минуту, он всех любил — всех, всех людей на свете. А за своего Серегу — не задумываясь — отдал бы жизнь. Счастливое выдалось для Женьки лето, что тут ни говори! Оно, это нынешнее лето, подарило Женьке большого настоящего друга!