Чтение онлайн

— Не советую советоваться со мной. Особенно по финансовым вопросам.

— Ты совсем одичала, Мурзик. — Мама сказала это с игривой укоризной. С той самой, с которой часто разговаривала с Игорем, который был моложе ее на пятнадцать лет. — У нас сегодня фуршет в стиле ностальжи. Только чур парой и в романтическом настроении.

— Тогда я пас. Если приглашу синьора А, обидится мистер Би, ну а мсье Си устроит скандал с битьем посуды.

— Мурзик, перестань хорохориться. Мы любим тебя такой, какая ты есть.

— Спасибо, муничка. Я заложу вашу любовь в ломбард и получу проценты. Не беспокойтесь: я дам вам расписку, что верну ее в целости и сохранности. О’кей?

Мама натужно рассмеялась и, пожелав мне удачного дня, первая прервала связь. Я жевала мюсли с орехами, обдумывая сказанное мамой, когда раздался следующий звонок.

— Последняя просьба, — услыхала я голос Войтецкого. — За твое «да» готов отдать то немногое, что у меня еще осталось.

Я почувствовала, как кровь прилила к моим щекам, и потянулась за сигаретой.

— Позвоню через пять минут в дверь, а ты ее откроешь. Дальше будем импровизировать.

Он положил трубку. Я поперхнулась дымом и кашляла до его прихода. По моим щекам текли слезы, когда я шла открывать ему дверь.

— Поехали к ней. Сегодня девятнадцатый день, как ее нет. Говорят, ее душа еще где-то поблизости. Правда, я не верю во всю эту ерунду, но все эти дни ощущаю ее близость и… — Он замолчал. Он смотрел на меня прищурившись и, как мне казалось, с насмешкой. Потом вздохнул и произнес эту фразу, которая сразила меня наповал: — Мне бы так хотелось верить в то, что любовь вечна.

Вика самодовольно улыбалась нам с большой черно-белой фотографии. На ней ей было двадцать один. Помню, ее отец, которого мы прозвали в детстве Старый Вик, сделал в день ее рождения несколько наших портретов. Мой валялся где-то на антресолях. Я не люблю это фото — девять лет назад я знала ответы на все без исключения вопросы.

Потом Войтецкий предложил пойти в ресторан и выпить за упокой Викиной души по рюмке водки. Я не смогла сказать «нет». Когда по моему телу разлилось приятное усыпляющее разум тепло, он накрыл ладонью мою руку и сказал:

— Ты мне очень нравишься. Я люблю Вику, но сегодняшний поход на кладбище был всего лишь предлогом побыть с тобой.

Я не без усилия над собой высвободила руку. Я боялась поднять от скатерти глаза.

— Понимаю: это неприлично. Не подозревал, что окажусь таким бессильным перед лицом…

— Замолчи, — прошептала я. — Это пошло.

— Согласен. Но я сказал чистейшую правду.

— Которой по счету женщине ты ее говоришь?

Я посмотрела ему в глаза. В них что-то дрогнуло и затрепетало.

— Не знаю. Мне кажется, тебе первой.

Мы здорово напились в тот день. Мы больше не говорили ни о чем подобном, но все это витало в воздухе и с каждой минутой сгущалось над нами. Я несколько раз приказывала себе встать и уйти. Увы, эти приказы были невыполнимыми.

Потом мы поехали к моей матери на фуршет. Не помню, как я представила Войтецкого, но все решили, что это мой любовник. Женщины были от Войтецкого без ума, мужчины смотрели на него с завистью и подозрением.

— Кто он? Такое знакомое лицо. Ужасно знакомое лицо. Где я могла его видеть? Ты давно с ним знакома? — спросила мама, когда мы оказались вдвоем на кухне.

— Всю жизнь, — сказала я. — Но встретила я его… Гм, об этом можно написать роман в стиле Джеки Коллинз.

— Не люблю эту писательницу. — Моя мама, воспитанная на глубоко-нравственном соцреализме шестидесятых, брезгливо поморщилась. — Где ты с ним познакомилась?

— В парфюмерном магазине. А что, галантерейный мужик, верно?

— Я думала, у вас серьезно. — Маму огорчило, что ее единственная дочь оказалась такой пошлячкой, и она поспешила по своему обыкновению сменить пластинку. — Знаешь, Вадик считает, что Виктория ему изменяла.

От неожиданности я чуть не выронила бокал с коктейлем.

— Глупости. Она не знала, как это делается.

— Ты недооцениваешь ее. Виктория была стопроцентной женщиной. Вадька сам виноват, что она наставила ему рога. Представляешь, он сказал сегодня утром Елене, что Виктория обобрала его до нитки.

Тут в кухню вошел Войтецкий, и мы пошли танцевать. Я думала, что в гробу видала все эти танго и фокстроты, но Войтецкий заставил меня поверить в то, что в объятиях партнера по танцу много романтики. Нам пытались подражать, но безуспешно. Дело в том, что тот фуршет, как и все мамины вечеринки, был мероприятием для семейных. А семейные люди, я уверена, на сто процентов лишены романтики.

— Но я не буду спать с тобой, — сказала я, когда Войтецкий особенно нежно прижал меня к себе. — Знаешь, почему?

Он не отрываясь смотрел на мои губы.

— Не знаешь. Между прочим, причина очень даже прозаическая. Я не люблю секс в пьяном виде. Я вообще последнее время не люблю секс. Это какой-то самообман. Мышеловка. Из-за крохотного кусочка сыра оказываешься в клетке. А я не хочу жить в клетке, ясно?

— Да. — Его дыхание опалило мне ухо. Настоящие мужчины знают, что ухо — одна из самых эрогенных зон у настоящей женщины. — Мы поступим так, как пожелаешь ты.

— Но вообще-то я не синий чулок. И уж конечно, не принадлежу к сексуальным меньшинствам, — несло меня по волнам пьяного словоблудия. — И комплексов у меня, можно сказать, нет. Просто не имею времени влюбляться серьезно. Я деловая женщина и живу на подножном корму. Любовь выбивает из колеи. Черт, но как же мне хочется вылететь из этой проклятой колеи унылого равновесия!

Я молола что-то еще, а Войтецкий мне поддакивал. Потом мы очутились в машине, которая мчалась сквозь ясную майскую ночь по пустынному Варшавскому шоссе.

— Я не хочу на дачу, — шептала я, чувствуя, как рука Войтецкого сжимает мое правое плечо. — Это… это банально. Ты и ее так же совращал? Господи, мы так слабы перед вашими штучками!

Он молча терся щекой о мою щеку и сладострастно целовал в ухо.

Я точно помню, что спала в ту ночь одна, — не умею напиваться до умопомрачения, хоть у меня и выносливая печенка. Я проснулась в широкой мягкой кровати. За окнами ласково шелестели деревья и кусты.

«Классический вариант: доверилась малознакомому человеку, напилась, расслабилась. — Я стояла босая на полу и рассматривала в зеркале свое припухшее лицо. — Хороша, мать, хороша. Недаром еще бабушка говорила: твоя доверчивость до добра не доведет».