Чтение онлайн

Девушка сейчас напомнила ему ту бабочку. Бог знает, каким злым ветром перенесенную через Атлантику. Он вовсе не собирался отдавать ей больше времени, чем она заслуживала. Короткое, на одну ночь, знакомство не перерастет в нечто большее. Он решил ограничиться одной встречей. Хотя, иметь такой выдающийся экземпляр в постоянном пользовании было весьма соблазнительно.

Он встал так, чтобы отсвет от накалившихся спиралек в лампах под самым выигрышным углом падал на глаза.

— Прислал мой агент в Европе. У меня лучшая в Нью-Йорке коллекция граммофонных пластинок прошлого века. Это одна из первых пластинок симфонического оркестра Венской оперы. Представь, кто мог слышать эту же музыку в таком же исполнении!

Девушка, катая в пальцах трубочку из двадцатидолларовой бумажки, улыбнулась ему.

— Многие. Но ты, Ник, наверное, имеешь в виду Гитлера.

— Почему так решила?

— Интонация подсказала.

В ее улыбке было что-то материнско- покровительственное.

Он нервно дернул уголком губ, решил переключиться с созерцания на слуховые впечатления.

Хай-эндовские усилительные контуры тщательно воспроизводили каждый шум, записанный на пленку. Воздух шуршал от звучания старой граммофонной записи.

Николас слушал, закрыв глаза, вбирая в себя тревожные вибрации оркестра.

Неожиданно поток вагнеровских аккордов разорвал скрежет.

Николас вздрогнул.

Скрежет оборвался. Куда-то исчезло милое слуху потрескивание, пошла совершенно чистая запись.

— Крак, браг, бга, хвощь, хвощь, немощь, бга, бга, хвощь, тур, кра, морок, хвощь, — проскрипел мерзкий голос старика.

И сразу же вслед девятым валом ударил Вагнер.

Николас резко вдавил пальцем латунную кнопку. Музыка оборвалась.

— Какой-то заговор, — раздался за спиной голос девушки.

— Что? — Николас резко развернулся. — С чего ты взяла?

— Похоже на русский. «Немощь», «тур», «морок», «мрак» — это я разобрала. Что такое «хвощь» — не знаю.

— Какая-то дурацкая шутка, — проворчал он.

Во рту сделалось мерзко. А в ушах еще скрипел это противный стариковский голос.

Девушка пожала плечиком.

— Будешь?

Она трубочкой, свернутой из банкноты, указала на четыре белые «дорожки» порошка.

Ему вдруг до одури захотелось вычистить болотную слизь, скопившуюся под языком.

 — Угощайся, я сейчас.

Николас бросился в ванную.

Из зеркала над раковиной на него глянуло лицо тридцатилетнего «золотого мальчика». Возможно, чуть более уставшего, чем требовали приличия. Но такой уж вечер выдался. Сплошная морока.

Он плеснул в стакан розовой жидкости, разбавил водой из-под крана. Набрал полный рот.

В этот момент желудок судорожно сжался. И воду вышибло изо рта, словно поршнем. По зеркалу поползли мутно-розовые разводы.

В новом приступе рвоты Николаса скрючило над раковиной. На полированную сталь вместе с желчной пеной хлынула кровь.

Он в страхе отшатнулся.

И тут такая резь полоснула по животу, что он свернулся в комок и рухнул на пол. Боль не отпускала. Казалось, что в животе беснуются оголодавшие крысы.

Спазм сдавил горло, задушив крик. Николас, борясь с удушьем, попробовал сдвинуть себя ближе к двери.

«Должна же она была услышать, как я грохнулся на пол. Должна! — отчаянно заметались в голове мысли. — Не могла не слышать! Я же умираю... Господи, как глупо!»

Он выпростал руку, силясь дотянуться до двери.

Новый спазм взорвался в животе. Показалось, что с размаху врезали солдатским ботинком. Николас захлебнулся беззвучным криком. Из распахнутого рта на белый кафель пола хлынула алая пена.

* * *

23 часа 04 минуты (время местное)

Детектив О’Конор окатил зареванную девушку профессионально холодным взглядом и поскреб плохо выбритый подбородок. На его языке жестов это означало крайнюю степень неудовольствия.

Его напарник, молодой и чистенький, как выпускник Гарварда, играл в «доброго следователя», старательно конспектируя в блокнот все, что вместе со слезами и соплями удавалось вытянуть из этой дурехи. Но О’Конор уже нутром чувствовал, девушка — полный тупик. В обоих качествах: как вероятный подозреваемый и единственный свидетель. За долгие годы работы в полиции он научился безошибочно, на глазок, оценивать вероятную степень соучастия в деле и возможную степень вины.

«Сто к одному, что эта кукла совершенно не при делах. Я очень удивлюсь, если это не так».

Он вздохнул, потому что нельзя было сплюнуть с досады, сунул в рот сигарету и покосолапил в ванную.

Там, посреди лужи застывающей крови все еще лежал труп. Рядом с ним на корточках сидел эксперт. Тропинку к трупу он вымостил толстыми журналами, которые пришлось бросить на пол, чтобы не вымазать ботинки в крови.

О’Конор устало прислонился к плечом к дверному косяку.

— Что у тебя, Джек?

Эксперт с треском сорвал резиновые перчатки. Поднял веснущатое лицо. Осклабился, показав лошадиные зубы.

— Фуа-гра*, — хохотнул он.

* — паштет из гусиной печени, деликатес французской кухни.

О’Конор чиркнул зажигалкой, затянулся сигаретой и выпустил дым через нос. Из ванной сочился удушливый запах засыхающей крови. К ее виду привыкнуть еще можно, к запаху — никогда. После первого же в своей карьере трупа О’Конор перестал пить молоко. В белковом сытном запахе он стал улавливать вот эти жирные и мерзкие нотки запаха недавней смерти.

— А если без еврейских хохмочек?

— Гы-гы… Просто образно выражаюсь, — не унялся эксперт.

«Слишком молод, чтобы притерпеться к виду смерти. Вот и дергается, как клоун», — отметил О’Конор.

— Слушай, умник, ночь только началась, а я уже имею труп. И зависнем мы тут, поверь, надолго. Так что, засунь свои шуточки, сам знаешь, куда. Что с ним, чем его так и когда именно?

Эксперт состроил недовольную мину. Скомкал и уронил перчатки себе под ноги.

— О’кей, детектив, отвечаю в обратном порядке. Не более часа назад. Чем? Не знаю. Точно, это не был удар. Кожные покровы на брюшине чистые, ни ссадин, ни кровоподтеков. Но внутри все так измочалено, словно долго пинали в живот. Селезенка и печень у парня превратились в кровяной пузырь, который потом лопнул, затопив всю брюшную полость кровью. Ею он и захлебнулся.