Лётчики
Шрифт:
«Сдался», — подумал обрадованно Волк.
— Значит, домой?.. А то, может, попрём бога за бороду хватать?
— Нет, уж хватит! — быстро согласился Андрей.
— Тогда держись! Закладываю пике!
Довернув прощальные полкруга, Волк резко отжал ручку от себя, и машина, как с обрыва, рухнула в бездонную пропасть. Голова у Андрея откинулась назад, он ухватился за турель и встал на ноги. Ветер хлестал по лицу морозными вениками, уши захлопнуло, словно на них упали чугунные задвижки, стальные ленты стяжек выли. Хотелось свистеть, орать, выть от восторга быстроты, — а может, он и орал, — он не слышал собственного голоса, ветер набивался в рот, как пакля. В мозгу пролетали слова, не имеющие по смыслу никакой связи между собой: сатана — Вагнер. Почему Вагнер? (Ага, слышал по радио!) Вагнер — удар — ударь…
Буйство охватило Андрея.
Но что это? Ломит виски… Какая нестерпимая боль! Что-то уж долго?.. Не пора ли?.. Самолёт продолжает падать. Андрей быстро глянул на альтиметр: пять тысяч. Вслед за этим удивление его перешло в тревогу. Тревога возникла от положения туловища Волка: он как-то странно навалился грудью на управление. Андрей растерянно потряс его за плечи — голова безвольно завалилась в угол кабины. «Умер». Стрелка указателя высоты продолжала падать, самолёт развивал сумасшедшую скорость. Андрей знал, что показание прибора запаздывает: до земли гораздо ближе… Через голову Волка он попытался достать до ручки управления, но это была немыслимая затея. Тяжелое, невидимое море, разрастаясь, надвигалось на него — все ближе и ближе. Андрей быстро метнулся в свою кабину, к запасной ручке управления, но тут он вспомнил, что ручка и фуражка выпали. Не помня себя, он ухватился за башмак второго управления и, напрягая согнутую спину, с нечеловеческим усилием начал тянуть его на себя. Рычаг был слишком мал… «Успею или нет?» Одна эта мысль застыла в голове.
Волк пришёл в сознание от встречных потоков ветра, тотчас же чутьем он определил положение машины и, схватив ручку, медленно, с величайшей осторожностью вывел самолёт в линию горизонтального полета. «Спаслись…» Альтиметр показывал три с половиной тысячи. «Вот это да, — удивился Волк, — упал с Казбека?.. Уже второй случай…»
«Обморок». И Волк быстро произнес слово наоборот: «Коромбо, коромбо, коромбо, коромбо». Произнося механически слово, он не забывал, однако, добавлять оборотов, чтобы прогреть мотор. «Коромбо, коромбо, коромбо, коромбо… Обморок!.. Коромбо, коромбо…»
Льдинки пота висели по краям шлема. Волк ощущал в теле слабость. Интересно, заметил ли Андрей его обморочное состояние? Он обернулся: Клинков пристраивал оборванный шланг телефона.
— Ну, как тебе нравится такая фигурка? — с деланным молодечеством засмеялся Волк.
Андрей не отвечал.
— Клинков!
— Алло?
— Трухнул, спрашиваю?
— Да уж!..
— А я люблю! Правда, на больших высотах пикировать долго не следует. Резкий переход опасен для кровеносной системы. Организму надо давать осваиваться с переменой давления!
Андрей промолчал. Сердце ещё скакало, но постепенно он овладел собою. В кромешной мгле, слева и внизу, проплывали огоньки. Волк внимательно рассматривал карту.
— Проходим над рыбацким поселком!
Машина, как взнузданная, терпеливо и монотонно ввинчивалась в ночь. Серые лохматые облака изредка окутывали самолёт. Волк шёл с легким снижением: вдали уже виднелось пепельное сияние над городом. Сияние служило ориентиром направления.
— А здорово я над тобою подшутил?
— Я уж думал — конец, — простодушно признался Андрей.
Справа, по чёрному бархату темноты, медленно полз красный светлячок.
— Поезд!
Обогнав огонёк, самолёт быстро подвигался к городу. Андрей растирал занемевшие руки. Усталость и нервное напряжение давали себя знать.
Вот уже и город: тысячи огней помаргивают, словно развеянные угольки костра. Волк включил сигнальные огни. Самолёт, разукрашенный, как елка, шёл низко, над самыми крышами. Перевалившись за борт, Андрей узнавал улицы. Вот сад. В раковине играет оркестр. По главной улице проходят гуляющие. Гостеприимно светят витрины магазинов. Как хорошо сейчас прогуляться бы с какой-нибудь девчонкой!
Будто огромная разноглазая рыбина, торжественно плыл самолёт, уходя из золотой сети городских огней во тьму…
Покружив над аэродромом, Волк прицелился и пошёл на посадку. Андрей выбрался из кабины и побежал как будто на чьих-то чужих, деревянных ногах. Он ещё находился под впечатлением высоты и от этого иначе смотрел на людей и вещи, ожидая от товарищей участия и беспокойства за их отсутствие, но ребята встретили его без удивления и даже с признаками неприязни.
— Разлетались, черти! — с сердцем сплюнул Гаврик. — Из-за вас разбор полетов задерживается. Жрать, как собака, хочу. И автобус в город уже ушёл…
Андрея так и подмывало рассказать кому-нибудь о полёте. Как во сне, перед ним проходили облака, закат, стремительность падения, оживлённость городских улиц, но он забывал, что каждый из товарищей живет сейчас своим. Сколько раз он сам, стоя на старте и встречая прилетевших, замечал на их лицах отчуждённое, самосозерцающее выражение. Редко кто отзывался на приветственный кивок головы: каждый ещё находился под впечатлением полета и внутреннего напряжения от выполнения посадки. Самолёт становился в ряд с другими машинами, мотор, доработав остатки бензина, затихал, летчик устало отстегивал ремни и постепенно переключался на землю. Так это происходило и с Андреем. Отойдя в сторону, он молча курил папиросу и пренебрежительно, как хорошую знакомую, рассматривал на небе Большую Медведицу.
Командир звена бежал с каким-то распоряжением.
— Домой! Разбора не будет!
Андрей устало побрёл в столовую.
В полётном листе, куда заносилась работа мотора и характер выполненных полётов, Волк вписал своей рукой: «Полёт по маршруту на ориентировку». Остальное было скрыто.
10
В этот период воздушный флот густо насыщался свежими людьми. В отряд прибыл новый комиссар, Ираклий Чикладзе, партийный работник с Грозненских нефтепромыслов.
Знакомить комиссара с работой лётчиков взялся сам Волк, решив с первого полета воспитать в нём уважение к этой профессии и навсегда отбить охоту вмешиваться в работу командира.
Средней облачности день плыл над аэродромом. Комиссар неумелыми пальцами застёгивал шлем, Волк уже ожидал в кабине. От торопливости пряжка выскальзывала из рук комиссара, а попросить кого-нибудь застегнуть ремешок он стеснялся. Волк отвернулся и досадливо сплюнул; комиссар это увидел и ещё больше заспешил. Общаясь преимущественно со стажёрами и слушая их восторженные отзывы о первых полётах, он и не подозревал, какие неприятности предстояли ему в этом воздушном крещении. Правда, он учитывал разницу между своим поношенным организмом и здоровьем этих краснощёких, широкоплечих ребят, но ему готовили особый полёт.
«Я ж тебя помотаю, — думал Волк, выруливая на линию взлёта, — чертям тошно станет!»
Самолёт тронулся, чужие очки запрыгали на носу, комиссар стал их прилаживать, решив проследить момент отрыва от земли: он слышал от стажеров, что этот миг совершенно неуловим для глаза. Приладив резинку, он глянул за борт и ахнул: далеко-далеко внизу лежали тёмно-вишнёвые крыши ангаров. Нет, ощущение первого полета совсем не похоже на то, что ему рассказывали и как это он себе представлял. Неощутимый привычному обонянию Волка запах отработанного газа, вылетающий из патрубков, вызывал у комиссара тошноту.