Чтение онлайн

Я пошёл прежним курсом. Кажется, я помню, как страшно завопил Джимми, прежде чем мы ударились. Я не мог слушать сразу двоих, и послушался не того. Может быть, он был уставшим, так как денёк у нас был долгим и трудным, и всё же было достаточно темно, так что определить расстояние до берега было очень трудно.

Итак, во второй раз за четыре года я почувствовал болезненный толчок киля о камень, это была чуть ли не физическая боль, меня чуть ли не стошнило от стыда, когда я понял, что совершил грубейшую ошибку со всеми далеко идущими последствиями. Мы шли медленно, а сила прибоя была весьма большой, и мне подумалось, что удастся снять корабль с камня, если дать полный назад обоими двигателями, но я не учёл того, что чем быстрее было течение, тем больше камень не давал ходу. Я помню множество подробностей. Помню, когда понял, что он не стронется с места, я попробовал найти пачку сигарет, которая свалилась с полки у штурвала мне под ноги, и что прошли долгие секунды, прежде чем я сумел достать сигарету и закурить. Помню, как Джимми спрыгнул в рулевую рубку через боковой люк и сказал:

– Ты не виноват, Гейвин, - давай я налью тебе виски, и положись во всём на нас.

Он прекрасно понимал моё состояние, а я ничего не мог ему ответить. Вот так же, ещё когда я был ребёнком, я никак не мог отреагировать должным образом на какую-нибудь ситуацию. И вот я отвернулся от него, посмотрел в окно по левому борту на темнеющие на холодном светлом фоне холмы Ская и глухо сказал:

– Не хочу. Спусти, пожалуйста, шлюпку, и отправляйтесь за помощью. Я виноват, что не послушался тебя.

Так как жена нашего помощника была уже в пути на своей машине, помощи нам пришлось ждать не очень долго. Тем временем я оставался на борту один и пробовал оценить обстановку. Корабль застрял носом до середины корпуса, нос задрался вверх, но всё же киль был свободен. Вода в него не попадала, и я посчитал, что его можно будет снять буксиром за корму. Я приготовил кормовой канат, линь и стал ждать.

Прошло, вероятно, минут двадцать, ну от силы полчаса, пока прибыла помощь, но мне это время показалось значительно дольше. Буксир прошёл перед носом "Полярной звезды", моторы его ужасно шумели, и я еле расслышал, как шкипер крикнул мне:

– Бросай мне буксирный линь!

Носовой канат был не готов, так как тянуть его за нос, значило лишь ещё крепче посадить его на тот камень, куда он уже сел. Мегафона у меня не было. Я орал, вопил и показывал, что собираюсь подать ему кормовой канат. Над рёвом моторов яедва расслышал голос капитана:

– Я не слышу вас из-за двигателей. Отлив сейчас очень сильный, и нам некогда здесь торчать. Бросайте нам носовой канат, и поживее!

Кто-то из нашей команды уже вернулся на борт "Полярной звезды" к этому времени.

В полном отчаянье я призвал их в свидетели того, что считаю такое предложение катастрофическим, и если кто-то и подаст носовой канат, то это буду не я.

Я полностью отстранился от дела, пошёл вниз и сел в кормовой рубке, уставившись вниз на бледные потоки морского течения, начиная ненавидеть море ещё сильнее, чем я раньше боялся его.

Носовой буксирный канат протащил "Полярную звезду" несколько футов вперёд на камни. При этом раздался такой жуткий скрежет со стороны киля, что я понял, если до сих пор корабль был ещё не повреждён, то теперь-то уж точно. После этого уже больше ничего нельзя было сделать, и лишь несколько часов спустя наступил прилив и снял его с мели. И нельзя сказать, что виноват был спасатель, у него просто не было времени как следует оценить обстановку.

Когда вода ушла с отливом, корабль стал крениться на бок, но так как днище у него почти плоское, он так и не достиг критического угла. Было очень холодно, а застёжки моей штормовки все сломались у ворота. Постепенно горы стали принимать свои подлинные очертания на фоне бледно-зелёного неба. При максимальном отливе позади нас показалась длинная гряда блестевших водорослями камней, камней, над которыми мы прошли буквально в нескольких сантиметрах. Весь последний кабельтов нашего пути мы прошли метров на тридцать ближе к берегу, чем следовало.

Я прождал на борту весь долгий холодный серый рассвет до тех пор, пока прилив, наконец, не поднял корабль, и его затем отбуксировали на север на судоремонтный завод в Кайл-оф- Лохалше.

11 БОРЬБА

Чем был бы мир, воды лишенный И запустенья? Пусть они будут, О, пусть они будут, запустенье и вода, Да здравствует вода и запустенье!

Однажды в начале августа, всего лишь неделю или две после катастрофы "Полярной звезды", к нам заглянул участковый по вопросу о проверке лицензий на право владения оружием. Любое посещение Камусфеарны из внешнего мира независимо от официального положения визитёра становится событием, так какпришельцу пришлось протопать изрядное расстояние под гору из Друимфиаклаха, и было бы негостеприимно не предложить ему угощения, прежде чем он отправится назад по крутому и обрывистому косогору обратно к дороге. Итак, покончив с делом, мы выпили, посидели и поговорили некоторое время. Где-то примерно через полчаса я почувствовал боль в животе, но она была не очень сильной, и я подумал, что пройдёт сама. Но к тому времени, как участковый ушёл, боль всё нарастала и стала такой, какой я ещё никогда не испытывал. Во время войны у меня была дуоденальная язва, но она никогда не обострялась, и я никогда не испытывал такой боли. Я был в доме один и стал искать со всё возрастающим отчаянием какого-либо лекарства, но ничего не нашёл. Оказалось, что это единственный медикамент, которого у меня не было среди довольно объёмистых аптечек, с которыми я путешествовал по Северной Африке. Я был преисполнен решимости перебороть всё это, так как в ближайшем будущем мне нужно было проходить медицинскую комиссию для страхования жизни, и если бы я теперь вызвал врача, все мои планы рухнули бы. С таким же успехом могла бы сопротивляться мышь тигру.

Через час все надежды на то, что я смогу пережить такую бурю сам по себе, улетучились. Боль у меня была настолько острой, что я еле дотащился до телефона.

У нас был новый участковый врач, и я с ним ещё не виделся. Когда я, согнувшись от боли, набрал номер, то подумал, что у нас будет прелюбопытное знакомство. Мне ответил дружелюбный, бодрый и компетентный голос, и я с трудом проговорил заранее отрепетированное.

– Доктор Данлоп! Мы с вами незнакомы, но я пациент вашего участка. Меня зовут Гейвин Максвелл, я живу в Камусфеарне, на берегу рядом с Друимфиаклахом.

– Да, - ответил он.
– Я знаю, где вы живёте, чем могу быть полезен?

Я помню, как долго мне потребовалось, чтобы ответить. Помню кучу бумаг на столе передо мной, все они расплывались, так как я дальнозоркий, а в последние полчаса куда-то задевал очки. Помню, что в окне я видел на фоне голубого небаодинокого ворона, кружащего высоко над полем, и его гортанный крик ритмично сливался с прыжком вбок. Боль была настолько сильной, что я почти не мог говорить.

Вновь послышался голос врача, но на этот раз совсем неофициально, как будто бы мы были старыми друзьями:

Не торопитесь, но всё-таки скажите, что с вами.

Я ответил:

– Точно не знаю, но, кажется, у меня прободная дуоденальная язва. Я ничего не ел вот уж восемнадцать часов, так что перитонита, возможно нет, - но я не очень-то ясно мыслю сейчас.

– Я приеду к вам как можно скорей. Ложитесь и не двигайтесь, пока я не приду.

Он говорил, как будто бы у него не было других пациентов, никаких других обязанностей, никаких собственных забот. Как будто бы ему не предстояло путешествие в пять миль на машине и затем пешком под гору не идти.

По прибытии он дал мне морфию и сказал, что вернётся через четыре часа. Так произошло моё первое знакомство с доктором Тони Данлопом, ещё молодым человеком, женатым и с маленькими детьми, который до этого побывал в суровых условиях стран Западной Африки и, наконец, выбрал, как и Гейвин Браун, удалённый сельский участок, где его исключительные личные качества и понимание каждого из своих пациентов полностью раскрыло его широкие возможности. Это человек обширных и разнообразных интересов, глубоко образованный, и уже тогда япожалел, что наша первая встреча не произошла при более благоприятных обстоятельствах.