Чтение онлайн

Ничего, однако, на свете нет совершенно определённого. Если любишь человека или животного, то тебя тянут крепкие нити обратно к объекту любви, а руки, которые тянут эти нити, - твои собственные. Но теперь любить уж было поздновато.

Я стал спускаться по косогору к огням дома. В темноте ночь казалась ещё более бурной, чем это было в сумерках. Дождь, налетавший со шквалом с моря, бил и хлестал мне в лицо. Начинался прилив, и был слышен рёв и шипенье громадных волн, ухающих на пляже за домом. Обстановка была довольно подходящей для прощания надолго, прощанья не только лично моего, но в разной степени всех тех, кто писал мне и принимал близко к сердцу не только мою небольшую и незначительную трагедию, так как они связывали это, возможно, с чем-то гораздо большим в своей собственной жизни. Это был, в конечном итоге, конец эры, и она воспринимается в большей или меньшей степени как шок для любого живущего на свете человека. Для этих людей моя собственная несостоятельность была как бы символом их возможностей. Если я нарушил свой образ жизни, такой, как они представляли его себе, то я как бы подвёл их, и их жизнь тоже нарушится. Я никак не пойму, как я обрёл этунежеланную ответственность, как не могу понять, почему мой первый рассказ о Камусфеарне "Кольцо светлой воды" затронул какую-то неосознанную потребность в тех, кто читал его. Для меня это был не более чем личный дневник, дневник нескольких лет значительного счастья и некоторых бед, и конечно же это не отчёт великого или выдающегося человека, судьбу которого так близко принимают к сердцу другие люди в такой степени, что разделяют мою горечь по поводу отъезда из Камусфеарны. Я помню даже такие строчки из писем людей, с которыми вовсе не был знаком. "Что бы Вы ни собирались делать, не говорите только, что Камусфеарны из "Кольца светлой воды" никогда не было. Если угодно, скажите, что она исчезла, но только не говорите, что соврали. Я этого не вынесу, так как это было единственноедляменясвидетельство, что где-то был Рай"... "Что бы Вы ни говорили, Камусфеарна для меня навсегда останется такой, как Вы её описали. Я хочу сохранить этот образ, даже если её никогда не увижу. Заберите его у меня, и вряд ли у меня что-либо останется"... "Ваша книга "Скалы остаются" потрясла меня. Не потому, что она мне так понравилась, вовсе нет, а потому что избавила меня от иллюзий о том, что где-то есть счастье, удовлетворение, мир, в который за свои пятьдесят четыре года я так и не попал"..."Мне тринадцать лет, я прочитал Вашу книгу. Вот только такой жизнью мне и хочется жить. Скажите, пожалуйста, как начать? Расскажите, как начинали Вы, как уехать из города и жить просто в сельской местности вдали от людей, в особенности от родителей и родственников"... "Если хотите знать, то Вы паршивый писатель, который то и дело заставляет читателя лезть в словарь. Да я лучше буду читать кого угодно другого.

Бонд - мой любимый, но всё-таки мне нравится, как Вы живёте, если это действительно так"...

Ну что ж, так оно всё и было, но этого больше нет, и ничьей вины, кроме моей собственной, тут нет.

Я прошёл между рябиной, формы которой едва различались на фоне летящих ночных облаков, и вольером Теко. Теко теперь уже должен быть в своём спальном помещении, небольшой пристройке к покрытому шифером сарайчику у северной стены дома Камусфеарны. Там у него сверху была подвешена инфракрасная лампа, помостик и постель из большой шины грузовика, наполненной одеялами. Проходя, я мысленно представил себе его спящую фигуру. Я уж не думал, что увижу его ещё раз, так как не предполагал, что смогу навещать его в зоопарке.

В темноте ко мне вдруг подбежала собака и ткнулась мне в ноги. Большая, ростом мне до пояса. Я ощутил её и узнал свою борзую шотландскую суку Хейзел, такую же мокрую и измазанную, как я, но теплую и радостную. С тех пор, как погиб Гас, пиринейская горная собака, Хейзел, была моим лучшим другом, её большое тело спало на моей кровати к нашему обоюдному неудобству, но к её вящему восторгу.

Кое-кто может подумать, что мне должно быть стыдно писать о том, что в эту, пожалуй, последнюю нашу встречу, я был на грани слёз. Она положила свои лапы мне на плечи, и голова её оказалась намного выше моей. Я попрощался с ней и впустил её в дом, чтобы дать ей обсохнуть и обогреться.

Я уже попрощался с Хейзел, и теперь мне мучительно захотелось попрощаться с Теко. Несколько минут я простоял в темноте под дождём и при сильном ветре, сознавая, что можно только усугубить всё, но, пожалуй, подсознательно предчувствуя то, что будет впереди и стремясь изменить то, что происходит с Камусфеарной, и переправить все уже принятые мной решения, я повернул ручку и открыл высокие деревянные ворота его маленького дома. Закрыв за собой ворота, я включил свет в его спальном помещении. Его там не было, и нечему было удивляться. Ветром сорвало шифер с крыши, на полу было чуть ли не по щиколотку воды, одеяла промокли насквозь, а инфракрасная лампа перегорела. Я позвал его, и он появился из большого вольера, где был его плавательный бассейн, мокрый, грязный и несчастный.

Он приветствовал меня так, как брошенный на пустынном острове человек встречает спасательный корабль. Все те выражения, которые я так хорошо изучил за семь лет, он испробовал, приветствуя, упрекая меня , выражая надежду на будущее. Приступ эмоций у пушных зверей, который может оказаться таким опасным, теперь был полностью любовным и исполненным желанья утешенья. Он ласкался и терся о меня, совал свои пальцы мне в рот и уши, прижимался ртом к моему и стал меня слюнявить.

Я крикнул, чтобы принесли сухие полотенца и одеяла. Когда они появились, он с удовольствием стал обсушиваться так же, как это было в детстве, а когда я уложил в шину теплые одеяла, он по мановению руки залез туда и улёгся спать на спине, положив голову мне на руку, рот у него раскрылся и он слегка захрапел.

Я осторожно освободил руку и оставил его спать, зная теперь, что не смогу отослать его в зоопарк, что так или иначе его нужно будет водить к водопаду, к каменным омутам, к морю и речке, чтобы он свободно бродил так, как когда-то приучился давным-давно. Я не знал, как этого можно будет добиться, но знал, что так оно и должно быть, что если этого не произойдёт, я буду чувствовать себя предателем, а если кто-то предал животного, тот может предать и человека.

Мне не хватило мужества, и я попросил кого-то позвонить в зоопарк, куда должен был попасть Теко, и сказать, что Эдаль теперь вроде бы обрела независимость от человеческого общества и её можно туда отправить, а Теко - нет, и я оставлю его у себя. Я ещё не знал, как, но сознавал, что это необходимо. Я просто обязан сделать это. Мне захотелось провести следующее лето с этим зверьком и дать ему ту радость и свободу, которую мы когда-то испытали вместе в Камусфеарне. Моё собственное будущее омрачилось и стало неясным из-за множества проблем, его же будущее я могу, по крайней мере на один сезон, восстановить.

Итак, когда я уехал из Камусфеарны в Северную Африку в декабре 1966 года, я всё же не распрощался с ним насовсем, как предполагал и планировал. Я вернусь, что бы не случилось, пусть даже огонь и воды. Теперь я чувствовал, что прошёл и то, и другое.

2 ПОЗДНОВАТО УЖЕ ЛЮБИТЬ

Кое-что из истории Камусфеарны после публикации "Кольца светлой воды" я попытался изложить в книге "Скалы остаются", но это была вынужденно неполная история, и многое я там представил как полуфарс, что сейчас мне уже довольно трудно сделать. Тогда я представлял себе события как разрозненные и эпизодические явления, как бы печальны ни были худшие из них, а не как часть цельного курса, который неуклонно вёл к концу Камусфеарны и всего, что она собой олицетворяла. Оглядываясь назад, теперь можно считать, что каждый шаг этого пути был ступенью лестницы упадка, хотя даже и сейчас можно сказать, что только немногого можно было бы избежать.

В августе 1961 года самка выдры Эдаль чуть ли не совсем отгрызла два пальца руки своего попечителя Терри Наткинза; со временем даже Джимми Уатт, который знал её так давно, утратил доверие к ней, и она теперь была полностью изолирована, как это делается со всеми зверями в зоопарке. Это само по себе было страшным ударом, но это был только первый признак, так что со временем ничего, кроме ударов, я больше не ждал.

В октябре того же года произошло крушение "Полярной звезды". Такой кошмарной ночи мне больше не пережить.

В ноябре я был помолвлен, а в декабре самец выдры Теко зверски набросился на сына моей невесты Саймона, тринадцати лет. В январе 1962 года, когда я в Лондоне готовился к свадьбе, назначенной на первое февраля, Теко напал на Джимми Уатта, и после этого обе выдры стали жить в условиях зоопарка.

К концу года стресс этого неудачного брака непозволил мне больше писать, и продолжение "Кольца светлой воды", которое давно уже следовало закончить, было едва начато. Один приятель предложил сдать мне пустую виллу в одной глухой деревне на Мальорке, и я отправился туда, собираясь отгородиться от всех домашних проблем и сосредоточиться на работе, чего я раньше никогда в жизни не делал. В день моего приезда в порту Пальмы у меня украли машину, и через полчаса её непоправимо изуродовали. Всё время моего пребывания на Мальорке ушло на юридические и полицейские формальности, и когда я вернулся в Англию, книга не намного продвинулась по сравнению с тем, как я уехал туда.

По возвращении я узнал, что Терри Наткинз уволился, Джимми Уатт остался один, и теперь дня не хватало на то, чтобы управиться со всеми делами по хозяйству Камусфеарны. Это было начало целой череды временных помощников, и почти все они, каждый по-своему, приближали конец Камусфеарны.

Месяца полтора спустя мы разошлись с женой, хотя развелись только в июле 1964 года. На этом заканчиваются "Скалы остаются" по весне 1963 года, и вот отсюда я продолжаю историю Камусфеарны, или, если кому-то так больше нравится, историю рябинового дерева.

24 июня 1963 года я уехал из Камусфеарны на юг. Я собирался погостить полмесяца у своего брата в Греции. Как правило я с большой охотой собираюсь в такие поездки, но теперь мне не хотелось покидать собственный дом, или то, что от него оставалось, так как я отчаянно старался сохранить его в целости.

На вершине холма я перегрузил свой багаж из джипа в большой "Лэндровер", в котором собирался доехать до Инвернесса и пересесть на поезд, идущий на юг. В этом "Лэндровере" я ездил ещё по Северной Африке, и у него был ряд особых приспособлений. Среди них было одно, которое несколько минут спустя, вероятно, спасло мне жизнь. Это была усиленная крыша с багажником, выдерживающая вес человека и снаряжения. Помнится, было тихое солнечное утро, а море в проливе Слит внизу было абсолютно синим. Высокие белые кучевые облака стояли над пурпурными холмами Ская.