Чтение онлайн

Когда Маша увидела, что Иван Павлович тронут ее клятвами и так жарко благодарит ее, то спешила воспользоваться смягчением его духа и настойчиво приставала к нему, выпытывая секрет. Но Васильков был шутлив и непоколебим.

– Ну, намекните хоть крошечку, – говорила Маша, – я сейчас угадаю… Кто вам на меня насказал? Дмитрий Александрыч? Я знаю, знаю, что это он, потому что это сейчас даже видно… потому что вы вчера с ним разговаривали, а после не стали говорить со мной… Он, он, уж я знаю… Вот вы улыбнулись…

– Дитя вы, дитя! Я улыбнулся потому, что меня смешит ваше любопытство; смешно тоже, что вы по пустому вините бедного Дмитрия Александрыча. Это я сам комедию разыграл, чтоб вас помучить.

– Ну, Бог же с вами, если так! А я все-таки его попытаю, спрошу у него при вас, не говорил ли он чего.

– Как хотите! пожалуй! – схитрил было Васильков, – только вы этим наделаете мне неприятностей.

– Не бойтесь, он вам ничего не смеет сделать. Посмотрела бы я, как он вас тронет!

Иван Павлович засмеялся.

– Я не боюсь его, а не хочу, чтоб вы его чем-нибудь обидели, когда он не виноват. Послушайте, – прибавил он, как мог убедительнее, – поверьте же мне, что Дмитрий Александрыч не виноват. Впрочем, скажите мне, что вы думаете?

– Я вам скажу, что я в уме в своем держу. Мне, вот видите, как сдается… Вы этак громко разговаривали… Может быть, спросили у него что-нибудь про меня, потому что вы очень мнительны насчет меня; он вот вам и сказал, что я нечестна… Он разве мне этого не говорил? Сколько раз твердил, что у меня ферт есть. Ей-Богу! он такой!

– Какой вздор! Мы с ним говорили вчера об охоте: оттого он так и горячился, – возразил учитель, делая себе внутренне различные комплименты насчет своей увертливости.

Разговаривая таким образом, они и не заметили, что у огородных дверей стоит кто-то в розовой рубашке, надетой по-русски сверх плисовых шаровар, в суконном чорном жилете и фуражке. Владетель этого щегольского наряда долго стоял неподвижно у дверей и, только заметив движение Василькова, собиравшегося уйти, отошел с поспешностью от крыльца.

Иван Павлович направился к реке и не встретил его; но Маша вышла к огороду и тотчас же узнала Антона, сына садовника из села Салапихина.

Поставив на завалинку корзинку с ягодами, Антон снял фуражку.

– Здравствуйте, Марья Михайловна, здравствуйте.

– Здравствуй, – сказала Маша и села. Антон надел фуражку и подперся.

– Здравствуй, Марья Михайловна. Ишь вы ноньче как закурили!

– Как закурила?

– Закурили больно-с, вот что! загуляли! с господами загуляли!

– Ведь что это твой нос-то выдумает! Как это даже не стыдно говорить это!

– Да, так-с. Нос-то мой ничего не выдумывал, а глаза видят, и люди говорят.

– Язык твой без костей, – строго возразила Маша, – я дивлюсь, как это он не отсохнет у тебя врамши! Ну скажи: где ж я загуляла?

– Где, Марья Михайловна? Да везде-с!

Маша засмеялась.

– Видишь, какой твой нос бесстыжий… (Я забыл сказать, что у Антона нос был довольно римский).

– Нос мой всем известно какой длинный, – вздохнув и отворотившись, продолжал Антон, – а вот ваш-то носик, на что уж махонький, ну а все же равно вы грешите, да еще и запираетесь, а других бесстыдными зовете!

– Да, что с тобой?.. (тут Маша стала снова серьезна лицом) Я даже просто не понимаю!

– Вот вы как непонятны стали!.. То-то и есть, пошел кувшин по воду ходить, тут ему и головушку положить, говорится пословица, Марья Михайловна! Разве вас не видали, как вы день-деньской гуляете с этим с барином… учитель он, что ли, у вас?.. А вот, что про вас молва идет худая, эвто даже очень больно и прискорбно слышать… Вчера прихожу к управительнице с вишнями, а она с первого-таки с самого разу и огорошила: «Ну, что, говорит, хваленая ваша умница московская да франтиха?».. Я и ума не приложу на первый случай, о чем это старуха брешет. Ан оно и вышло, что про вас… и и-и-их!

– Большая мне нужда, что твоя управительница говорит! Я даже очень мало обращаю внимания на ее глупые слова. Она, можно прямо сказать, только языком ехидническим своим и живет! Кабы не язык ее гадкий, чем бы ей кормиться-то было? А по мне знаешь ли что? По мне вы все хоть зубы поскусайте себе злимшись – мне все равно… Я на вас на всех внимания на салапихинских не обращаю.

– Это так, Марья Михайловна, – грустно скрестив руки на груди, начал Антон, – точно, что она злоязычница, а все-таки, пока нечего было сказать и не говорила. Вот про Непреклонного, про Дмитрия Александрыча, говорили тоже, да веру никто не прилагает к этим к словам пустым… А почему это? Потому никто вас с ним не видал, никто и не может истинную правду, то есть, знать. Говорит один, говорит другой, сказал да и к стороне. А оно, может, и правда! Вот мальчишки на ночной были, на запрошлой неделе, али с месяц – божатся, говорят, видели вас с Дмитрий Александрычем в телеге. Да то мальчишки; а это я сам видел, как пальтище его белое раздувается по кустам… Да и кто он, Господь его знает! Это и я, коли по совести безо всякой похвальбы сказать, лучше его хожу…

(Антон погладил рукой сукно жилета).

– Большая мне необходимость, – возразила Маша, вставая, – как ты ходишь! Ты думаешь, я за тебя замуж пойду? Это вздор! Ты этого и не думай! Кабы ты был тихий человек или добрый, еще бы ничего, а ты что? Что смотришь? Глаза по плошке, не видят ни крошки.

– Глаза-то-с? – спросил Антон хладнокровно, – я еще не хочу рассказывать все… стыдить вас, срамить не хочется, а глаза много видели.

– Ступай, ступай, скучный ты человек! Надоел… И ягод твоих не хочу! Возьми плетушку, ступай…

Антон наконец рассердился.

– Ну, Бог же с вами, коли так! Стыда-то у вас нет… Другая бы сгорела давно! Цаловаться в сенях, в темных – одно только это и знаете!

– Ступай, ступай! – воскликнула Маша, покраснев до ушей, и глаза ее даже наполнились слезами, – ступай и не смей никогда со мною говорить, рта не смей…

– Эх, погодите маненечко! еще поклонитесь, как заговорю…

В эту минуту Дмитрий Александрович подъехал к огороду на своем красивом жеребце. Он попросил Антона взять лошадь, а сам, серьезно и небрежно кивнув головой в сторону Маши, направился к крыльцу.

Васильков, гулявший до тех пор по берегу, услыхал шаги лошади и, боясь расспросов, которыми грозилась Маша, спешил встретить задумчивого всадника.

– Пойдемте куда-нибудь… Хоть сюда, в рощу, – сказал Иван Павлович, с несвойственной ему быстротой схватив его под руку.

Непреклонный повиновался молча и пасмурно.

– Вам ничего не говорила Маша? Не спрашивала вас?.. Впрочем, я не нарушил слова.

– О, понимаю, понимаю!.. Признаюсь, это была воинская хитрость… Вы вполне были бы правы, нарушив слово… Но я никак не ожидал, чтоб намерения ваши были так серьезны.