Чтение онлайн

Как странно, что алкоголь вреден! Мир, в котором он исключительно полезен, а выпить его много невозможно, был бы гораздо более дружелюбным миром. Гораздо более возможным миром. Был бы.

Однажды — в этом году или в какой-то из прошлых? — зашел в лесопарк так далеко, что дошел до кольцевой дороги. За дорогой раскинулся чистый, свежий, с радужными детскими площадками и красными дорожками, спальный район. И представилось, что если перейти туда не по пешеходному мосту, а с закрытыми глазами перебежать через десять полос и не быть сбитым, окажешься не просто в новеньком районе, по которому будешь грустно бродить, разглядывая красивые машины и завидуя молодым мамам в чистых сквериках, — нет! Окажешься в особом районе.

Этот район стоит на волшебном месте, где очень близко к поверхности пролегает Кость Мироздания. Дальше Кость ныряет в самые недра вселенной, и другие районы, города и страны так далеки от нее, что лучистая благодать почти не доходит до них. В обыденном мире Кость находится везде и нигде, так что никакая общность и даже никакая отдельная личность не может быть целиком к ней близка. Вспыхнуть в непосредственной близости от нее могут отдельные минуты отдельного человека, отдельные поступки, отдельные мысли, и всегда человек чувствует лишь отголоски благодати, всегда его только дразнят запахи вкусной еды, которую готовят и едят в другой квартире. Там же, в волшебном районе, Кость Мироздания просто близка, без ограничений. Вода, льющаяся там из кранов — живая вода, ведь трубы водопровода пролегают над самой Костью. Каждое впечатление, событие, поступок живущих там овеяны святостью, потому что все происходящее — исполнение долга перед Костью, которая одна знает, как надо жить человеку и что чувствовать. Исполнение долга, более того, неизбежно, ведь ошибок в ауре Ее благодати быть не может. Это первый компонент совершенного счастья живущих в том волшебном районе — невозможность оступиться. Второй компонент — свобода от смерти. Люди там не умирают — они однажды решают уйти и уходят куда глаза глядят, а во все стороны от волшебного района, не в нашем, а в том, тонком пространстве, раскинулись холмистые равнины с полями, лесами и реками. Они уходят в бесконечность, и сколько бы людей ни родилось, не пожило и не ушло из волшебного района, равнина никогда не переполнится.

В глубоком детстве два компонента совершенного счастья, кажется, иногда совпадали. Когда еще не знал, что люди умирают, и когда родители были всеведущими, так что рядом с ними все как происходит — так и надо. Непонятно, как сохранились эти осколки воспоминаний в стареющем мозгу. Ведь не вспоминались же они многие взрослые годы, но потом однажды проявились ясно, и с тех пор не тускнеют. В одном таком осколке — мигающая зеленая гирлянда на зеленой же елке, и радость от такого сочетания, в другом — ножка строит плотины из хрупкой зернистой икры тающего снега, а папа с мамой стоят неподалеку; еще в одном, самом ярком, потому, наверное, что летнем — вслед за отцом, пролезает через щель в заборе и бежит по высокотравному лугу, усеянному цветами зверобоя. В летнем воспоминании все залито солнцем; свет густо струится сквозь щели между заборными досками в изумрудную тень сада, выжигает луг почти до бесцветности, делает фигурку отца впереди плоской чернотой, провалом в никуда, искусно вырезанным на тонкой ткани действительности. Энергия солнечного света из той картинки прорывается сквозь время и подпитывает существование в дряхлеющем теле.

Третий компонент совершенного счастья — свобода от распада — не был и не будет доступен никогда! Но способ имитировать его найден, и до конца зимы все останется почти как в волшебном мире. Человеческие тела распадаются с каждым днем, а те, что еще растут и не начали распадаться, сообщают миру об отложенной в них, ждущей своего часа личинке распада тем, что постоянно выделяют грязь. Распад — в первую очередь грязь. Кто живет грязнее, тот быстрее распадается. Наркоманы, алкоголики, проститутки, бомжи, преступники — все они омерзительны, когда живы. Но когда мертвы, заморожены, украшены рассыпчатым снегом и хорошенько упрятаны от глаз людей, этих трупоедов, стремящихся потрогать, рассмотреть, утащить в свои гнусные норы и распотрошить, — одним словом, когда защищены от распада, они прекрасны. Жаль только, что сам холод неизбежно распадется, и когда стает снег, драгоценные камни их тел в считанные дни превратятся в черную распухшую мерзость. Ее будут выедать черви, жуки, сороконожки, клевать вороны, глодать бездомные псы, потом их найдут мерзейшие из трупоедов и на трупозозках повезут в труположки, чтобы ковыряться в том, чем побрезговал последний стервятник. Нет, не выдержать даже мысли об этом! Когда холод начнет отступать, придется сообщить, где они лежат. Можно сделать это анонимным письмо. И тогда гнусный распад состоится хотя бы не на виду у солнца.

Дошел по дорожке уже до самого входа в лесопарк, и здесь две подвыпившие женщины, шедшие навстречу, спросили: "Мужчина, а вы что, идете туда один?" и добавили: "Вам что, не страшно, там же маньяк орудует, во всех газетах пишут" — они засмеялись и пошли дальше.

Замер, похолодев от испуга. Как теперь гулять там, если там маньяк? Рвущее душу противоречие: гулять полезно для здоровья, но повышает вероятность быть убитым. И вдобавок к ужасу — стыд. Зачем вместо консервного, взял обычный нож, хотя даже не был уверен, что сможет открыть им банку и подкрепиться в долгой прогулке! Зачем хорохорился, что убил бы трех субботних пьяниц, зачем рассуждал о трупах? Зачем воображал себя маньяком-убийцей?

Потекли слезы. Просто жалкий, одинокий старик, до судорог перепуганный грядущей смертью, вот и все, вот и все. А другие живут на полную, не боятся, не думают, не загораживаются ширмочками, вроде сегодняшней мысленной игры.

Небо синее-синее, и если выбрать удачное место и запрокинуть голову до предела, до боли в шее, и смотреть прямо, то будет видна только синь, и получится на мгновение поверить, что сейчас лето, а не самый морозный месяц зимы.

Идет вдоль шоссе и не слышит из-за машин, как шуршит соль под ногами, только чувствует шершавую вибрацию. Когда наконец доходит до калитки в высоком заборе и пересекает границу серого машинного снега и снега чистого, начинает слышать скрип: от главной аллеи парка далеко, и снег не утоптан в беззвучную корку.

Губы плотно сжаты, и нижнюю скрывает шарф. Рот разомкнуть страшно: кажется, тогда поднимется вихрь, и внутрь втянет все кубокилометры ледяной прозрачности. Дышит через нос и чувствует влагу по ободкам ноздрей, так что старается не выдыхать слишком сильно, чтобы жидкость не сорвало и не разнесло по губам.

В этой части парка — поле, еще не засаженное деревьями, и местность поднимается, так что если не вертеть головой, не будут бросаться в глаза желтый одноэтажный домик музея с краю, и тогда могло бы вообразиться, что здесь бескрайняя пустошь. Но гул машин за спиной напоминает о правде: это маленький парк не так уж далеко от центра, раскинувшийся на холмах по высокому берегу реки.

Приехал сюда с намерением; на метро с дальней окраины; чтобы, поднявшись еще немного выше, увидеть ряды яблонь на ровной километровой площадке. За ними начинаются овраги и спуск к реке; там асфальтовая, а затем из красного мелкого графия набережная, где гуляют сотни пар, держась за руки, и некоторые пришли в слишком тонких перчатках, так что руки их стынут, но вначале, еще не спрятав руки в карманы, они чувствуют тепло друг друга сквозь ткань. На той стороне реки огромный пустырь с широким и мелким песчаным карьером, где летом гоняют на кроссовых мотоциклах, а зимой увидишь иногда собаку или ворона. Не хотелось бы оказаться там ночью, да и здесь, на узкой тропке среди нетронутого снега, будет не по себе. А вот у метро, где еще часа два после того, как стемнеет, сохраняется мощный теплый поток людей, не одиноко и не страшно, а даже весело, даже как будто празднуешь вместе с ними общую победу над ночью.

Темнеть начнет скоро. Пока еще кажется, что день в разгаре, особенно если смотреть на запад. Небо там ярко-голубое, как в жаркий летний полдень. Пока не нужно думать о сумерках. Главное, что когда подъем кончится, взгляду откроются ряды яблонь. Солнце как раз будет над горизонтом, покрасневшее, и его лучи пронзят яблоневую рощу тысячей игл и создадут иллюзию, будто это совсем другие яблони, из детского воспоминания, из воспоминания о компьютерной игре.

В той игре вид был как бы из глаз, и земная поверхность, холмы, ущелья, города, рисовались объемными и угловатыми, а предметы помельче, такие как люди — плоскими и в мелких квадратиках, если присмотреться вблизи. Игра создавала впечатление путешествий по гигантскому миру. Когда игрок направлял героя в порт и нажимал кнопочку "сесть на корабль" или подводил к невидимому рубежу на местности и нажимал "да, я хочу уйти с локации", ему показывали карту, и точка, изображающая героя, двигалась по суше или морю, оставляя за собой линию маршрута, и циферки бежали в углу экрана, показывая, сколько дней герой в пути. На самом деле, мирок той игры состоял всего из нескольких городков по три улицы в каждом, с холмистыми, чтобы казаться протяженнее, окрестностями. Кое-где были натыканы деревьями с плоскими кронами, с листвой как рыбацкая сеть с застрявшими водорослями. Иногда попадалось озеро, деревенька, кладбище, руины древнего города, с нарисованным на какой-нибудь стене входом в подземелье. Ходу по округе каждого города из конца в конец было минут пятнадцать — меньше чем пройти от метро до яблонь здесь, в парке.

Но поскольку никогда не доводилось проходить напрямую без остановок, поскольку всюду поджидали враги, сундуки с сокровищами, таинственные пещеры драконов и замки чародеев, казалось, что простор огромен. В безопасных же городах, где никогда не бродили разбойники, тролли, вурдалаки, было узко и затхло. Лишь несколько прямоугольных блоков с натянутыми на них текстурами фасадов. Некоторые стены прорисованы лучше и снабжены вывесками, например, «трактир». Туда можно «зайти», то есть щелкнуть на дверь курсором мыши и увидеть перед собой экранчик с рисованным лицом трактирщика или продавца и вариантами фраз для разговора. По улицам ходили плоские люди, по одному и тому же маршруту, днем и ночью, и когда разворачивались, картинка темного затылка вдруг, моментально, заменялась светлым овалом лица с черными пуговками глаз. К прохожим можно было подойти, и в появившемся окошке выбрать фразу, с которой хочешь начать разговор. Можно было так за одну минуту заговорить с человеком десять раз, на одну и ту же тему, и каждый раз получать один и те же ответы.

Когда играл, относился к этому как к условности, которую надо принять, чтобы насладиться вымышленным миром. Понятно, невозможно написать игру, где персонажи вели бы себя как настоящие, живые люди.

Теперь думает иначе. Увидел, что настоящие люди, как правило, ведут себя именно так. Они годами повторяют один и тот же маршрут и, не задумываясь, с одними и теми же людьми повторяют один и те же темы разговоров. И квадратные блоки, с натянутыми на них картинками фасадов и кое-где яркими, прорисованными кусочками «трактиров» очень напоминают обстановку типовых районов с одинаковыми зданиями, на которые как попало налеплены кричащие вывески и яркие витрины. Перемещение между местами, удаленными друг от друга, происходит в реальной жизни тоже «по карте» — самолетом, поездом, автомобилем, так что сотни километров ненужного пространства пролетают, не удостоенные внимания, остаются висеть в тяжелой мгле полунебытия.