Чтение онлайн

– Не возражаю, – поставил резолюцию под тостом старый, подвыпивший вояка.

Утром мы посетили Панораму «Бородинская битва». Живописная картина, охватывающая весь круг горизонта, с натуральными фрагментами предметов на переднем плане создавала иллюзию реальности. Леночка была в восторге, а Иван, покидая смотровую площадку, грустно заметил:

– Впечатляет. Но уж очень красиво. На войне такой палитры не бывает. Там господствуют три цвета: красный, белый и грязный.

В воскресенье я съездил в закрытый Звёздный городок и закупил продукты для тестя.

– Премного благодарен, – прощаясь с нами, сказал Иван Константинович. – Отпуск у тебя когда? В августе? Вот и приезжайте всем семейством ко мне на дачу. Фрукты, поспеют, помидорчики – огурчики на закуску. Куда вам таким колхозом на юга? У меня в погребе с прошлого года такая настоечка стоит! – заговорщески шепнул он мне на ухо.

– Подумаем, батя.

…В конце июня дочка успешно сдала выпускные экзамены и получила диплом об окончании музыкальной школы. Её хвалили, рекомендовали поступить в училище, но на семейном совете она категорически отказалась:

– Не лишайте меня юности, дорогие мои предки, – совсем по – взрослому заявила Леночка. – Посмотрите вокруг: все дети, как дети, учатся, отдыхают, развлекаются, а вы хотите навсегда приковать меня к вашему ящику, – небрежно кивнула она на новенькое пианино. – Мне и общеобразовательной школы хватит за глаза!

Что ж, дочка по – своему права. Похоже, музыканта – профессионала из неё не выйдет. В нашем роду только моя сестра Маша тяготела к музыке, научилась играть на баяне и даже работала в кинотеатре в фойе, развлекая публику перед сеансом популярными мелодиями. Брат Юрка не в счёт. После окончания консерватории он сначала отрабатывал диплом, а потом втянулся в преподавательскую работу, поскольку ничего другого не умел.

В июле я отправил семью в Тулу, Редькина – в отпуск, а сам с трудом выбил командировку в знаменитую Качу. Мотивировка была проста: Кисляков подготовил к публикации материал об истребительном училище, к которому, как воздух, требовались иллюстрации. Даже Бессонов, скептически относящийся к творчеству Юрия Александровича, не нашёл мотивов для замораживания статьи.

Признаться, Качу я выбрал не случайно. Дело в том, что в Волгограде жили мои родители, и я надеялся совместить полезное с приятным.

С билетами на самолёт проблем не было. Начальник центрального аэропорта Владимир Михайлович Басов, как только я к нему заявился, позвонил в кассу, усадил за стол и угостил кофе. Не могу сказать, по каким причинам, но генерал в отставке питал особое благорасположение к журналу. Если предполагался вылет по тревоге, шли к нему. В крайнем случае, устроит в кабине пилотов на приставное место.

Всякий раз, прибывая в аэропорт Волгограда, я с волнением вспоминал о далёком сорок втором году, когда моя бедная мать с четырьмя детьми на руках пыталась уйти от немца за Волгу. И хотя был я тогда от горшка – два вершка, детская цепкая память навсегда зафиксировала эту пристань с единственным уцелевшим зданием, забитым, как муравейник, мертвецки спавшими людскими телами.

Теперь Гумрак не узнать. По большому счёту, он стал современным городом – спутником бывшего Сталинграда.

Через полтора часа лихой таксист доставил меня до Спартановки. Не дожидаясь лифта, я взлетел на пятый этаж и нажал кнопку звонка.

– Кто там? – услышал я голос матери и, озоруя, пропел басом:

– Ты, Настасья, ты, Настасья отворяй – ка ворота…

Щёлкнул замок, дверь распахнулась, и я переступил порог родного дома.

– Господи, твоя воля! – всплеснула руками мать и повисла на шее. Она заметно располнела и уменьшилась в росте. Я обнял её за талию и приподнял в воздух. Мать жалобно ойкнула:

– Да ты что же делаешь, бугай! Поставь меня обратно. Все косточки переломал.

На шум из гостиной показался отец:

– Вот уж не ждали, так не ждали, – довольный, произнёс он. – То – то у меня нынче нос чесался.

Отец постарел, волос на голове поубавилось, зато рельефно обозначился живот.

– Нас гребут, а мы толстеем? – пошутил я, целуя старика. – Рюкзачок – то надо за спиной носить: спереди неудобно.

– Представляешь, сын, за полгода вырос. Пока грузчиком работал – не было. А уволили – нате вам.

– И за что же попёрли, – с интересом взглянул я на отца, зная о его патологически честном выполнении трудового долга.

– Да засёк, как продавщица Кланька разбавляла сметану кефиром. Мне бы промолчать, а я высказал своё по этому поводу мнение. Может, и промолчал бы. Но она, стерва, за то, чтобы не видел, предложила бидончик сметаны. Вроде бы взятку совала.

Отца я знал, как облупленного. При всех своих отрицательных качествах – мухлевать, объегоривать или просто водить за нос кого – либо он не хотел и не умел. Справедливый до неприличия, старый мартеновец всегда рубил правду – матку в глаза. Есть такие «правильные» люди, которых, сколько не учи, никакие шишки не исправят. За идею они и на плаху пойдут.

Мой малограмотный отец не принадлежал к числу идейных. Более того, он не понимал смысла самого слова, предпочитая жить по понятиям. «Как все», коротко определял он своё кредо. Возможно, благодаря нему и не попал в кровавую политическую мясорубку тридцать седьмого года. Подстрекаемый амбициями вождей, народ продолжал беспрецедентную акцию самоуничтожения.

– Он как тот еврей, – вмешалась в разговор мать, накрывая на стол.– Приходит Мойша домой и радостно сообщает:

– Сара, я в партию вступил.

– Вечно ты в какое – нибудь дерьмо вляпаешься, – ответила ему жена…

Я рассмеялся, а отец из вежливости улыбнулся. Юмор он воспринимал с большим трудом.

Пока я рассказывал о своей семье, мать расстелила новую, «гостевую», скатерть, выставила селёдочку с холодной отварной картошкой, помидоры, огурчики, небольшой мочёный арбуз и вазу с крупными ломтями ржаного хлеба. Потом на минутку удалилась и принесла из тайничка бутылку.

– Во, – восхитился отец. – А надысь уверяла, что нету.

– Тебе, окаянному, хоть ведро поставь – всё вылакаешь, – проворчала незлобиво мать.

После второй я вытащил из походного чемоданчика подарки. Без них визиты не наносились.

– Это тебе, мам, – накинул я на плечи матери кашемировый цветастый платок.

– Осподи, да куда мне, старухе, такой нарядный! – расцвела она благодарной улыбкой и тотчас подошла к зеркалу. Видавшее виды, оно всегда стояло в прихожей, но теперь я заметил в углу на стекле трещину, и по народной примете отметил, что это не к добру.