Чтение онлайн

Глаза Беатрикс были угрюмы.

– Соскучилась, может, – сказала она сварливо, пряча губы в спущенный на шею кагуль, – свиту я в Хааре оставила. – Она повернулась и направилась в крепость.

– Ну, где вы тут устроились? – и позвала привезенного уродца:

– Ансо, за мной.

Гйрш шел с ней рука об руку, что-то объясняя, а Таббет отстал, внезапно поняв, что сказать ему особо нечего и что, видимо, случилось нечто, после чего еще долго нельзя будет говорить с ней по-человечески.

Верхние покои были полны вещами – к привычным обиходным прибавилась военная амуниция, по всем углам мерцало оружие, сваленные в кучу доспехи, пахло кожей, свечами, было холодно, потому что никто не следил за топкой каминов. Ворвавшаяся беда уничтожила неспешно протекавшую в этих стенах жизнь, но остатки ее таились по углам в виде резных низких лавок, треножников для свечей, подставки которых были инкрустированы перламутром. Со стен свисали серебристо-зеленые гобелены с изображениями рыцарских подвигов.

– Тут есть какое-нибудь женское платье?

– Сожалею, только этаретское.

– Не белое и не зеленое.

Королева склонилась над столом, близоруко вчитываясь в бумаги. Десятки имен, узкие столбцы спешно снятых показаний. У дверей грохнуло, и она, вскинувшись, схватилась за тесак возле пояса – но это сервайрские лучники приволокли по приказу Ниссагля громадные узлы с одеждой.

Одежда пахла болотом. В, основном – тонкая, льняная, с выпуклым причудливым шитьем, в которое были вплетены оберегающие руны. Попадались и тяжелые, как бы чешуйчатые платья с длинными однобокими подолами, которые полагалось драпировать. На лифах мутно отсвечивал жемчуг.

Беатрикс нашла бледно-шафранную тогу, украшенную тонко искрящимся золотым узором. Ее и надела, стоя босиком на шкуре медведя. Сверху набросила взятое у Гирша распашное одеяние на меху.

– Можно теперь войти? – Ниссагль с трудом удерживался в рамках дозволенного.

– Войди. Войди и расскажи мне, как дела.

– Дела недурны, ваше величество. Беатрикс уныло кружила по комнате.

– Что же у тебя здесь и прилечь негде? Я устала. Ты где ночуешь?

– Я вообще не сплю. Сейчас прикажу принести ложе.

– Они Бог весть сколько провозятся. Не надо. Устала от грохота. Рассказывай дальше.

– Итак, я считаю, что все идет хорошо. Мы взяли Оссарг быстро и без кровопролития. Захватили всех и ждем вашей воли.

– Так… А что это я слышала насчет туч и наколдованного дождя? Вы ведь ночью под дождем брали стены, хотя всякая порядочная война должна происходить днем и в хорошую погоду, как гласят рыцарские правила.

– Я счел возможным отступить от рыцарских правил, тем более что несколькими параграфами ниже в них предусматривается неисчислимое количество убитых и раненых воинов, а это никому не нужно. А дождь? Ну мало ли о чем болтают вилланы в корчмах. Это не колдовство. Дым утяжеляет тучи, вот они и проливаются. Для этого подбирают дрова самых обыкновенных деревьев, только в особом соотношении. Это какая-то природная закономерность, и мы используем ее, не совсем понимая действие. Когда-нибудь ученые это выяснят, если меньше будут ломать головы над тем, как из дерьма сделать золото.

– Ладно, мы отклонились.

– Да я, собственно, все рассказал. – Он упорно избегал ее титуловать, говоря почтительно, хотя и вольно.

– А что Комес Таббет, как он тебе?

– Вообще-то не совсем в моем вкусе, но к делу это не относится. Он выказал государственный ум. Ведь общепринято, что мир лучше, чем война. Так вот, он пытался кончить дело миром. Как он их увещевал! Говорил, что мир изменился и благородство ныне измеряется верностью государыне, что государство должно быть сильным, ибо соседи все в силе, и им нужно противопоставлять такую же силу, если не большую. Богом их стыдил, говорил, что, мол, если хотите сохранить ваши обычаи, государыня не будет вам помехой. Все разъяснил, как есть, и про войско, и почему вилланов освободили, и почему налоги такие. Очень умно говорил, очень понятно. Я даже пожалел, что они не сдались и его слова пропали втуне. Потому что сам дьявол его заслушался бы. Но они оказались упрямее дьявола, причем – никого из Высоких, Чистые только. Эти, впрочем, еще хуже. У них, кроме происхождения, вообще ничего за душой.

– Это хорошо, что они не сдались. – В этаретской одежде Беатрикс выглядела непривычно, в ней проявилось что-то хищное, какая-то непреклонная внутренняя жестокость, для которой не находилось больше никаких государственных пояснений. Губы ее подрагивали:

– Если бы они сдались, мне было бы сложнее предать их смерти, как я намереваюсь поступить.

– Всех казнить? Но это… сотни! – Ниссагль, словно в поддержку своих слов, скользнул глазами по бумагам.

– Не хочешь ли ты сказать, что подобрел? – Издевка, но с каким-то горестным смешком, прозвучала в ее голосе, и Гирш с ужасом понял, что издевается она не над ним, а над собой:

– Знаешь, как меня зовут в Святых землях? Кровавая Беатрикс. Так-то.

– Кто? Кто посмел? – Он оказался перед ней, вращая расширенными от негодования глазами.

– Кто? Эринто, конечно. Ты был прав тогда в постели. Не ему рассказывать мою историю. Нет. А еще говорил, что любит. Дурак.

– Боги-вседержители! Неужели на этой земле мы не можем прикончить полтысячи недоумков! – Ниссагль оскалился, тряся головой.

– Ты про кого это сказал «мы»? – спросила королева, а улыбка, недобрая улыбка уже змеилась в углах ее губ. – Мы… Хотя пусть будет так. Но какой дурак, какой он дурак… У меня даже нет на него зла… Так, докука какая-то. Наговорил мне глупостей, а потом по холмам бегал, меня искал. А я в кустах сидела. И смеялась. – По тому, как она произнесла «смеялась», он понял, что она, скорее, там плакала или исходила бессильной бранью, но только не смеялась, не улыбалась даже.

– Я ему отомщу. Погоди, разберусь с Оссаргом, я ему сыграю шутку.

– Да ну его. Я думаю, ему без нас достанется. Кто в меня влюбляется, добром не кончает.

– Я тоже люблю тебя.

– Я думаю, с тобой обойдется. У тебя любовь какая-то… другая. Ладно. Кстати, Гирш, со мной тут приехал один маленький, вместо шута. Его хотели повесить. За острый язык. Теперь хозяин висит вместо него. Так вот, он, наверное, забился куда-нибудь со страху. Позови стражников, пусть покличут этого бедолагу. Его Ансо зовут. Это потом, не сейчас, Гирш. – Видя, что Ниссагль готов вскочить, Беатрикс его удержала. Из камина вырвался язык пламени – видно, в трубу занесло ветер. «Моя принцесса…» – угасающим перезвоном пронеслось и затихло в голове.

По делу Оссарга казнили пятьсот или около того дворян, частью в их землях, частью в Хааре. Еще больше опустело замков, и уже не хватало придворных подлипал получать их в подарок – наделять стали по второму кругу.

Люди половчее обрастали шальными деньгами, брали подряды, мостили дороги, рыли штольни в горах на севере и на юге, одалживая для работ у Тайной Канцелярии осужденных на каторгу. Силу эту не берегли, на корм не тратились.

Люди поскромнее передохнули от податей и трудились в поте лица, пробавлялись мелкой торговлей, складывали в чулок серебро и золото и по вечерам вели возле ворот степенные беседы. А вот люди большие не знали, куда девать богатство, и стали отливать из этаретского серебра карнизы в приемных – но, поскольку в моде было золото, их золотили. Впрочем, самые ловкие с помощью шарэлитских посредников меняли серебро на золото и из того золота отливали оконные переплеты.

Высокие Этарет, тая непривычный им страх, не смыкали глаз. Могущество королевы росло, оно было необоримым и грозило даже не смертью неведомым и омерзительным перерождением Детей Силы в непонятно что. И тем было гаже, что все знали, как называется это «непонятно что», скрытое под именем безликого зла и другими именами. Все знали, со дня казни Этери им сотни раз успели это доказать.

Серые стены колодца уходили в пустое синее пространство. Звуки здесь замирали, едва зародившись. Воздух был безвкусен, свет бесцветен, лишь на самом верху медленно продвигался вдоль кромки солнечный луч.

Лээлин лежала навзничь, как распятая, и распахнутые ее глаза залила голубая слепота отраженных небес. Пересохший рот был полураскрыт, лицо как бы припорошила серая тень.

Сама Лээлин была очень-очень далеко от этой узкой башни-колодца посреди родового леса Аргаред. Она шла под лиловыми мятущимися небесами, близясь к Обители Бед. Вязкий фиолетовый туман стелился над землей. Обитель, казалось, сама надвигалась навстречу ребристыми гранями бревенчатых стен, челюстями частоколов и тынов, приземистыми черными башнями с узкими повисшими флагами. Она вспомнила о Мэарике, забыв, что мысль тут равнозначна зову, и тут же увидела его, бледного, укутанного в черный, не по росту большой плащ. Тяжелые, в серебре, ножны чуть приподымали полу над мерцающими тонкими шпорами.