Чтение онлайн

— Печеночка в сметанке. Берите, кушайте.

— А вот это что?

— Зелень в майонезике: лучок, редисочка, укропчик, сельдерей.

— Простите, а соку нет случайно?

— Как нет? Вот вам, деточки, томатный, вишневый. А тут компотик. Кушайте на здоровьице.

Мы с Димой попробовали всего понемножку и поняли, что пора обратно в воду. Иначе мы не поднимемся. Тут нас и оставят «на воздухе». Может, даже навсегда…

Поплескавшись, сели на пустую лавочку. Родители обсуждали что-то политическое. Мои вяло тыкали ложками в то, что поближе. Димины — кушали с невероятным аппетитом, успевая говорить и предлагать новые и новые блюда. Мои казались тощими недоростками на фоне объемных животов напротив.

— Слышь, Андрюх, — прошептал Дима, глядя прямо перед собой на круги, расходящиеся по воде, — мы пойдем другим путем.

— Это каким же?

— Неужели ты не видишь, что это, — кивнул он в сторону пикника, — тупик. Работать, чтобы жрать — скучно. Вся эта политика насчет изобилия — ерунда. Вот он — коммунизм в отдельно взятой семье. Любуйся, пока не стошнит.

— А мы сегодня с Лидией Михайловной ходили по трудным семьям. Там картина другая. — Я рассказал о своих впечатлениях.

— Ну и что? — хмыкнул Дима. — У этих алкашей только и всего, что другая пропорция вина и закуски. Наши скоро заснут от обжорства, а тем еще почудить да подраться надо. По-моему, даже интересней. Нет, это тупик.

— А что не тупик?

— Надо брызнуть по миру мещанства пулеметной очередью наших свежих мозгов!

— Смотри, добрызгаешься, злостный антисоветчик.

— Начхать… Все лучше, чем это. — Он снова кивнул в сторону осоловевших едоков, хмыкнул и громко произнес: — Товарищи отдыхающие, а не пора ли нам в колыбельку? Завтра, между прочим, рабочий день.

Мои родители посмотрели на Диму с большим уважением и благодарно улыбнулись.

 Но вот однажды в классе появилась «новенькая». Единственное свободное место имелось за моей партой. Меня словно обдало свежим ветром — это рядом плюхнулась резкая, порывистая девочка, звали ее Валей. Она жила в соседнем дворе, что в торце нашего дома, за дорогой. Странный пустынный двор со странными жителями. Дом из бурого кирпича с черными от тени окнами. Говорили, что двор «держит» большая семья, состоящая сплошь из хулиганов. Так вот Валя оказалась из той семьи Кудриных.

— Ты, видать, отличник? — спросила она, двинув меня локтем.

— Не совсем.

— Помогать мне будешь?

— Посмотрим. А ты откуда перевелась?

— Из соседней школы. Меня оттуда за хулиганку прогнали. А сюда послали, потому что здесь учителя сильные. Понимаешь, мне очень нужно школу закончить. А дальше — в техникум.

 — Если очень нужно, то закончишь.

В последующие дни мне поставили несколько «пятерок». На физкультуре физрук объявил, что по программе у нас освоение гимнастических снарядов. Он попросил меня показать несколько упражнений на брусьях и перекладине. На разминке мы неплохо разогрелись, мышцы мои звенели, как струны гитары. Я делал перевороты, крутил «солнце», замирал в стойке на руках, держал уголок — эти обычные упражнения из норматива первого разряда, вызвали у ребят бурю восторгов.

На следующий день Валя искоса смотрела на меня, и все порывалась что-то сказать. На перемене мы со Светой прогуливались во дворе. Нас обогнал сутулый Дима в облаке табачного дыма. Вокруг него прыгал, размахивая руками, Юра, обсуждая проект сборки лазера. Дима у нас в школе числился штатным вундеркиндом. В шестом классе скуки ради он одолел всю школьную программу. Деваться ему было некуда, экстернов не существовало. Теперь он для проформы ходил в школу, отсиживал уроки, учил французский, греческий, латынь и штудировал учебники третьего курса МФТИ — самого умного в стране института. Наши учителя кон­флик­­товать с ним опасались, поэтому закрывали глаза на его длинные растрепанные волосы и курение. Его эрудиция выходила далеко за рамки школьной программы, и еще никому из взрослых не удалось услышать от него «не знаю». Зато некоторые вопросы Димы ставили в тупик даже нашего физика, который, как известно, окончил физмат университета с отличием. Погова­ривали, что эти двое вундеркиндов — стар и млад — частенько запирались в лаборатории физкабинета и, попивая разбавленный спирт, в клубах сигаретного дыма планировали переворот в физике.

Я рассказал Свете, как однажды мы с Димой предавались общему увлечению: прослушивали симфоническую коллекцию Бетховена. Потом решили изобразить что-нибудь в том же духе, но еще более мощное. Посидели, сочинили, а потом пригласили к себе Юру и записали на магнитофон нашу джаз-рок-оперу «Ту мор бади» («Слишком много тела»), исполняя на электрогитаре Юры, перевернутом тазике и губах. Пустили запись по рукам, выдав ее за новый хит «Роллинг стоунс», и все поверили. Проворный Юра даже заработал на этом какие-то деньги. Нас же с Димой интересовало только «чистое искусство» и психо­логия массового психоза.

Света слушала меня, кивая невпопад. Солнечный свет, запутавшись в ее золотистых волосах, окружал лицо и плечи сиянием. «Она святая, — думал я, — у нее нимб над головой». Она улыбнулась чему-то своему, взяла меня за руку, как в детстве, и показала на летящего высоко в небе стрижа:

— Смотри, он хочет показать высший пилотаж.

Стриж на секунду замер, закувыркался, сделал мертвую петлю и стал выписывать в воздухе спираль. Потом он спикировал на нас и со свистом пролетел буквально в метре от наших лиц. Я даже успел разглядеть полуоткрытый клюв и задорные черные глазки.

— А вон та собака сейчас на тебя бросится.

Из кустов выскочила взъерошенная псина и, оскалив клыки, зарычала и несколько раз угрожающе скакнула в мою сторону.

— Не волнуйся, Шарик, он мой друг, — сказала Света животному. Собака взвизгнула, будто извиняясь, и скрылась в кустах.

— Как это у тебя получается? — спросил я.

— Сама не знаю. Просто иногда слышу мысли животных и птиц.

— А мои… мои мысли ты слышишь?

— Изредка, — опустила она голову.

— Света! — Я схватил ее за плечи и повернул к себе лицом. — Послушай это.

«Когда же ты откроешься и ответишь на мою любовь?» — завопил я мысленно.

— Пойдем, — отвернулась она. — Сейчас перемена кончится.

— И все-таки? — настаивал я.

— Это от меня не зависит. — Затем таинственно улыбнулась: — Скоро ты узнаешь любовь одной девушки. Очень даже скоро.

С тяжелым сердцем вошел я в душный класс и сел за раскаленную солнцем парту. Валя тихо сидела рядом. В последнее время она вела себя незаметно, я даже перестал обращать на нее внимание. И тут она склонилась к парте и, глядя мне в глаза, спросила:

— Андрей, а что у тебя со Светой?

— Люблю я ее. С пяти лет.

— А она?

— Она тоже…

— Что тоже?

— Любит себя, — предположил я. Потом внимательно взглянул на нее и сказал: — Слушай, Валюш, ты девушка, может, ты мне объяснишь, что вы там себе думаете?

— Какая же я девушка, — горько улыбнулась она. — Я с пацанами дерусь и по деревьям лазю.

— Лазаю, — автоматически поправил я. — А ты стань! Стань девушкой и потом… объяснишь мне, что вы за существа такие.

— Хорошо, стану. Для тебя, Андрей, стану. Только помоги мне. Пожалуйста.

— Как? — тряхнул я головой. — Ты предлагаешь «Пигмалион» сыграть? Только я не профессор Хиггинс. Я вообще… непонятно кто.

— Ну, ты что, Андрей! — ткнула она мне в грудь железным кулачком. — Не дрейфь. Ты такой!.. Такой!..

— Ладно, мисс Дулиттл, — решился я. — Бери лист бумаги, записывай план работы. Сначала ты прочтешь пьесу Шоу «Пигмалион», потом запишешься в кружок бальных танцев…

И я стал диктовать, что ей нужно сделать. В гостях у Светы я попросил помощи. Они с мамой слегка удивились, но дали согласие. Во всяком случае, взяли на себя обучение Вали правилам этикета и умению подбирать одежду; ну, и, конечно, другим «маленьким женским тайнам». Из гардероба Светы, ее мамы и маминых знакомых некоторые наряды перекочевали в шкафчик будущей леди.