Чтение онлайн

Я поискала сведения об Хелене Лехмусвуо: о похищении двухлетней давности упоминаний не было. Начинало казаться, что я заблудилась в отделе прошлогодних конфет с ликером. Бедняга Лайтио! Возможно, Рютконен и другие боссы Центральной криминальной полиции только радовались, что он не кружил на Йокиниеми, задавая неудобные вопросы. Прикрыв завесой сигарного дыма, его положили на полку на Урхейлукату, где он не помешает делам важных людей. Я проверила также мою электронную почту, но не пришла даже реклама виагры. Оставалось только выключить компьютер.

Кроме продуктовой, в Турку проводились также книжная и музыкальная ярмарки. Я всегда ненавидела места, где толклось много народу и никто не подвергался досмотру. Как знать, а вдруг какой-нибудь расстроенный начинающий писатель, произведение которого никто не согласился издать, решит отомстить здесь сразу всем? Правда, гуманисты, в своей наивности, первыми приходят в ужас от актов насилия, хотя своей беспечностью сами отчасти им способствуют.

Моника намеревалась в течение часа готовить повседневную мозамбикскую еду в кухне-студии, предоставленной для демонстрации этнической культуры питания. Я заранее затребовала план помещения и убедилась, что в случае чего к ближайшему запасному выходу придется пробираться через множество закоулков, в то время как узкие коридоры будут блокированы паникующей толпой. Организаторы предложили предоставить, по крайней мере, часть продуктов, но я запретила Монике их использовать, потому что хотела сама проверить каждую упаковку. «Санс ном» привлек интерес и вызвал шумиху в кругах финских рестораторов, а у Моники и раньше имелись враги. Ярмарочная кухня была прекрасным местом, чтобы попытаться ее дискредитировать.

— Хилья, я знаю, ты желаешь мне только самого лучшего, но не слишком уж ты недоверчива? — спросила Моника, когда мы на полной скорости проехали перекресток на Муурла по автостраде Турку.

Фургон не мог выжать более девяноста километров в час, прочие машины постоянно нас обгоняли. По мнению Моники, малая мощность нашего транспорта шла только на пользу окружающей среде, и если бы не ящик с продуктами, который мы везли с собой, она бы, конечно, предпочла ехать поездом.

Я не ответила. Моника знала, что я и раньше совершала серьезные ошибки. Аниту Нуутинен убили, и хотя я фактически уже на нее не работала, все же по-прежнему чувствовала ответственность за эту смерть. Хелену Лехмусвуо похитили, когда я отлучилась. С Моникой я не допущу подобных ошибок.

Перед нами в кухне-студии хлопотал какой-то бразилец: готовил такие толстые бифштексы, что ими насытилась бы целая мозамбикская деревня. Моника лишь покачала головой. На прилавке с мясом большими буквами было написано: «Специальное предложение», и Моника, для которой родным языком был шведский, спросила у меня, на самом ли деле эти слова пишутся отдельно. Я посмеялась над ее дотошностью. После бифштексов маниока и курица пири-пири мало кого могли заинтересовать. Пожалуй, это то же самое, что представлять французам макаронную запеканку. Но было только к лучшему, что я могла держать присутствующих под контролем. Пара взволнованных тетенек в пестрых кардиганах остались поговорить с Моникой и после презентации, хотя ответственная за демонстрационную кухню начала уже гнать нас со сцены. Тетеньки работали в каком-то маленьком издательстве, выпускающем альтернативную литературу, и пытались вдохновить Монику на составление поваренной книги.

— Вначале «Санс ном» должен создать себе имя. — Моника сделала паузу, и тетки захихикали над ее шуткой.

Еще со времен своей прежней работы в «Чез Моник» я помнила, что для некоторых наш шеф-повар был гуру, но в принципе не понимала людей, которые стремились возвести кого-то на пьедестал и следовать его учению. Каждый должен жить своим умом. Майк Вирту тоже всегда на этом настаивал: академия, конечно, может дать нам необходимые для охраны людей навыки, но каждый будет сам отвечать за то, как мы их применим.

После выступления Моника захотела еще побродить по книжной ярмарке. Я неохотно согласилась. В фойе выставочного павильона звучал альт. Я избегала определенного типа классической музыки, хотя и не знала, каких композиторов имела в виду. Часть симфоний и опер была мне безразлична, но встречались пьесы, которые полностью захватывали. Мужчина со светлыми волосами, стянутыми в хвост, играл именно такую, и, конечно же, Моника остановилась послушать. Я глубоко дышала, пытаясь направить мысли в другое русло, но музыка проникала прямо в сердце, заставляя слезы катиться по щекам, принося одновременно мучение и беспредельный покой. Вдобавок ко всему альтист играл, обращаясь непосредственно к нам, смотрел по очереди то на Монику, то на меня, и казалось, его музыка пронзает меня насквозь. Вот пьеса закончилась, Моника вступила в беседу с музыкантом, а я предпочла уйти.

Я прошла на половину книжной ярмарки, хотя толчея чуть не заставила меня повернуть обратно. Около кафе в углу было все-таки попросторнее. Я бы выпила пива, но мне предстояло еще вести машину. По пути назад к Монике и альтисту мне бросилось в глаза знакомое лицо. Мартти Рютконен оказался любителем чтения: на столике перед ним лежала стопка тоненьких книг, очевидно стихов, а стакан был той формы, из которого пьют игристые напитки.

Возможно, музыка сделала меня беспечной. Я подобралась поближе и оказалась в паре метров от Рютконена. Павильоны на ярмарке отделялись друг от друга занавесями, я проскользнула за ближайшую и притворилась, будто изучаю развешанные на стенах обложки молодежных книг. Затем украдкой набрала номер Касси, одновременно краем глаза наблюдая за Рютконеном. Ну вот, начал поспешно рыться в карманах. Сперва вынул айфон, затем другой телефон. Ответил же только по третьему аппарату — ярко-красной допотопной «нокии».

— Рютконен.

— Слышу, — прошептала я по-шведски.

— Ланотте, это ты? — Шведский Рютконена так же сильно отдавал диалектом Саво, как и мой собственный. — Ты в порядке? Несколько недель назад мне звонил какой-то мошенник и сказал, что украл твой телефон. Никто ничего не слышал от тебя с апреля, даже Яан. Что на самом деле происходит?

Черт. Значит, Рютконен знал о местонахождении Давида не больше, чем я, зато был в курсе, под какой фамилией он скрывается. Не стоит ли мне засунуть подальше свою гордость и пойти попытаться вымолить хоть какую-то информацию? Пожалуй, нет. С какой стати он бы стал со мной делиться? Наши с Давидом близкие отношения тут роли не играют. Даже для самого Давида это ничего не значило — вот уже почти полгода, как он пропал для всех, даже для меня.

— Ты еще здесь? — Рютконен нахмурился. — У кого был твой телефон все это время?

Возникло желание наврать с три короба, но тут кто-то прикоснулся к моему плечу, и я вздрогнула. Это была Моника.

— Я мешаю?

Пришлось поспешно отключиться, не дослушав, что он там шипит в трубку по-шведски.

— Пыталась застать одного старого приятеля, думала, он может быть здесь, на ярмарке.

Я не любила обманывать Монику, но порой вранье слетало с моих губ прежде, чем я успевала подумать о последствиях. Рютконен начал снова рассовывать телефоны по карманам, женщины за соседним столиком потешались, наблюдая за этим. Затем он поднялся. На его левом безымянном пальце не было кольца, но это ровно ничего не значило. Я быстро повернулась и снова принялась изучать обложки молодежных книг — Рютконен двинулся прямо на нас. Я не видела, как он прошел мимо, только почувствовала. Когда его серый костюм исчез в проходе к центральной части павильона, я предложила Монике отправляться восвояси. Перед открытием было еще много работы.

Верная своим принципам, Моника хотела устроить церемонию открытия, адресованную людям разных социальных слоев. Это таило некий риск: часть снобов, привыкших к закрытым приемам для избранных, обиделись бы и совсем не пришли, чтобы не толкаться среди простонародья, к тому же открытое мероприятие приманило бы любителей дармовой выпивки. Правда, с этими-то я справлюсь без труда. В планах Моники было предлагать по понедельникам ланч с супом за два евро, на который мог прийти кто угодно. Обеспеченные люди могли бы заплатить и побольше.

Даже среди нашего собственного персонала имелись скептики, не верившие в успех подобного начинания. Я утешала их тем, что у Моники есть средства на поддержание проекта и свою зарплату они получат в любом случае.

Должно быть, странно это — иметь в запасе лишние деньги. Опыта на это счет у меня никогда не было: мне с детства приходилось беречь сперва каждый пенни, потом каждый цент. Мое обучение в Академии Куинса стало возможным благодаря наследству от бабушки по отцу, но в Нью-Йорке сбережения быстро растаяли. От дяди Яри остался лишь домик в Хевосенперсет да нехитрый скарб. Сам дядя все свои средства тратил на мое содержание. И при этом мои прежние работодательницы не моргнув глазом выкидывали десятки тысяч евро на шубу или отдых. В Хевосенперсет мы на такую сумму жили бы целый год. Моника, вдобавок ко всему, принадлежала к богачам самого худшего сорта: она получила свои деньги по наследству. Я верила, что, помогая другим, она искренне пыталась искупить наследственные грехи богачей. А в мои задачи входило позаботиться, чтобы она не слишком пострадала из-за своей доброты. В свое время Давид утверждал, что работал на того, кто больше платил. Но каким образом сотрудник Европола мог взять плату за убийство? По приговору какого суда террористов лишают жизни? Мои американские сокурсники называли нас, европейцев, морализирующими мечтателями, которые не понимают, что иногда самосуд и смертный приговор — единственные варианты. Майк Вирту быстро пресекал подобные речи.