Чтение онлайн

— Что она еще говорила? — перебил тот.

— Ничего! — Гость прижал к груди руки. — Честное слово, ничего. Просила две штуки. Я отказал. Сказал: дам восемьсот. Она взяла. — Он не упомянул, что намекнул женщине — монета редкая, известная в кругах специалистов, сбыть такие вещи очень трудно. — Взяла деньги и ушла.

Хозяин задумался. Пальцы его ласкали монету.

— Сколько ты хочешь? — спросил он наконец.

Это был деликатный момент. Гость собирался запросить четыре тысячи долларов, но, поскольку хозяин раскусил его, он колебался, с сожалением думая, что заработать, видимо, не удастся. Хозяин засмеялся, и у гостя пополз холодок по спине.

— Ладно, даю две, заслужил, — сказал он. — Мог ведь и на сторону скинуть.

— Ну, как же, я ведь знаю, что ты интересуешься, — залебезил воспрянувший духом гость. Все оборачивалось не так уж плохо. Он вытер покрывшийся испариной лоб. Две штуки тоже хлеб.

— А эта баба… ничего не сказала, откуда она? — настаивал хозяин. — Местная? Или приезжая? Где живет? Может, ты ее раньше видел?

— Нет вроде, — задумался гость. — Не видел. Да я и не рассматривал ее особенно. Она не в моем вкусе, — хихикнул. — Слишком… увесистая и в возрасте. Мне нравятся помоложе, — он еще раз хихикнул, испытывая облегчение — кажется, обошлось! Нервы лечить надо. — Взяла деньги и ушла, — повторил он.

— Ясно, — произнес хозяин. — Если придет еще раз…

— Задержу, — заверил гость, молитвенно складывая ладони. — Что-нибудь придумаю. Ты думаешь, у нее еще есть?

— Предлагаю обмыть сделку, — хозяин снова оставил без внимания вопрос гостя. — Ты на машине?

— Ночью? Нет, конечно, — ответил тот. — Взял тачку.

— Значит, можно. Я отвезу тебя. А хочешь, оставайся!

— Нет, — твердо ответил гость. — Я привык спать дома. Давай завтра. Хочешь, пообедаем в «Прадо». Я приглашаю!

— Согласен. А сейчас по чуть-чуть, символически. — Он достал из тумбы письменного стола бутылку коньяка и хрустальные бокалы. Плеснул на дно себе, на треть гостю. — За успех!

Гость выпил все, поморщился. Хозяин лишь пригубил.

— Перекусить не хочешь? Пойду пошарю в холодильнике.

— Перекусить ночью? — ужаснулся гость. — Нет, нет и нет! Я и так уже нарушил режим. Хороший коньячок! Мне пора.

— Здоровье бережешь? — с непонятной интонацией произнес хозяин. — Это хорошо. Ну, раз пора… Пошли.

Они спустились по лестнице. Лифт по-прежнему не работал. Хозяин бережно поддерживал гостя за талию.

Он привез старика домой. Тому с трудом удалось набрать код на двери. Помог отпереть дверь. Усадил на диван. Хозяин квартиры выглядел неважно. Лицо его стало пепельно-серым. Он безучастно смотрел на человека, который доставил его домой, уже не узнавая его. Тот нагнулся над умирающим, достал бумажник, вытащил деньги, сунул в карман.

Стоя на пороге, оглядел комнату. После чего повернулся и вышел, негромко захлопнув за собой дверь…

Миленький ты мой,

Возьми меня с собой!

Там, в краю далеком,

Буду тебе женой.

Милая моя,

Взял бы я тебя.

Но там, в краю далеком,

Есть у меня жена…

Народная песня

— Вам передача, — остановил меня бравый отставник на входе. — Просили отдать Елизавете из журнала. — Он протянул мне плоский, довольно большой сверток в коричневой оберточной бумаге, перевязанный несколько раз крест-накрест прозрачной тонкой веревкой, похожей на леску. — Вроде картины.

— Спасибо, — сказала я, вспыхивая.

«Как он узнал? — били молоточки в голове. — Я ведь не говорила, где работаю…»

«Дуреха! Так ли трудно вычислить? — сообразила я через минуту. — Уголок писем, журнал… Купил журнал, прочитал ответы, узнал… Мы ведь обсуждали письма… и не раз».

Легко-то легко, но мне стало неуютно — Игорь знал обо мне больше, чем я о нем. Я даже оглянулась — вокруг были люди, которых я видела каждый день, они работали на разных этажах, каждый в своем кубике, которых расплодилось немерено в солидном, некогда профсоюзном, здании.

Я же ничего о нем не знаю! Телефонный фантом, не более того. Впрочем, нет. Он женат, сам сказал. Зачем? Мог и не говорить.

«Зачем я ему нужна? — думала я, влетая в родной коридор. — Разговоры, подарки… И ничего больше. Может, действительно старый… или калека? Стесняется?»

Я положила сверток на стол. Разрезала леску. Сняла шершавую толстую обертку. Внутри, завернутые в рыхлую белую бумагу, каждая отдельно, лежали две картины. Нетерпеливо я развернула…

Разложив картины на столе, я отступила на пару шагов. Стояла, смотрела, не в силах справиться с оторопью, охватившей меня.

— О господи! — только и пробормотала я.

Одна картина изображала русалку. Другая — похороны.

Голубоватая русалка сидела на скале, съежившись от холода, подтянув чешуйчатый рыбий хвост к груди, прижавшись к нему щекой и обхватив его руками. Личико было азиатским, единственный раскосый заплаканный глаз смотрел на зрителя, словно взывал о помощи. Неприветливое черно-зеленое море билось под скалой. Мрачное низкое темно-серое небо нависало сверху, серый камень был холоден, а вокруг ничего. Ни луча света, ни зеленой травинки, сплошной мрак и тоска. Рядом с русалкой сидел маленький черно-белый зверек, похожий на котенка, тоже с рыбьим хвостом. В тонких пальцах русалки дымилась сигарета…

На второй картине три тонкие сутулые фигуры в черных балахонах несли белый, некрашеный деревянный гроб. Длинный и узкий, он ослепительно сиял и словно перерезал картину пополам. На его фоне черные фигуры смотрелись слишком резко. Первая и последняя шли с опущенными головами, лица были скрыты клобуками. Человек в центре, обернувшись, смотрел прямо на зрителя: пронзительный взгляд очень светлых глаз, бледное худое лицо аскета, рыжеватые с сединой волосы.

Клубящиеся темные тучи, неясная полоска далекого горизонта. И ничего под ногами у людей в черном. Казалось, они парят в воздухе. Скорбно и нескончаемо бредут в пустоте.

Картина с русалкой называлась «Одиночество». Другая — «Вечность». И от них веяло такой тоской, такой безысходностью, что впору было заплакать или… повеситься. Я стояла, обратившись в соляной столб. Меня бил озноб. Мне хотелось завыть. Мне казалось, я узнала в картинах свою жизнь. Одиночество русалки — существа, непохожего на других, выродка. Белый гроб, символ бренности, не оставлял ни малейшей надежды.

Дверь открылась без стука, я вскрикнула и обернулась. На пороге стоял радостный Аспарагус. Удивительная метаморфоза произошла с главредом. Не было и в помине привычного твидового пиджака с потертыми замшевыми заплатками на локтях. Йоханн был в новом красивом костюме, белоснежной сорочке и при бабочке. Казалось, он скинул лет десять, даже плечи распрямились и слабый румянец заиграл на скулах.