Чтение онлайн

— Если на человека нельзя полагаться всегда, значит, он вообще не заслуживает доверия.

— А на тебя можно положиться?

— Нет. Я знаю, ИдрисПукке, что способен на благородный поступок — могу спасти невинных, — он иронически улыбнулся, — могу защитить этих невинных от злодеев и нечестивцев. Но это не свойство характера — когда я спас Рибу, возможно, это был просто хороший день. А может быть, и плохой. Но в другой раз ничего подобного я делать в спешке не буду.

— Ты в этом уверен?

— Нет, но буду стараться изо всех сил.

С полчаса они ехали молча. Наконец Кейл спросил:

— А ты доверяешь Випону?

— Зависит от обстоятельств. Смотря в чем.

Кейл неуютно поерзал в седле.

— Он пообещал, что если я останусь с тобой и буду хорошо себя вести, то со Смутным Генри и Кляйстом все будет в порядке. Он, мол, их защитит. Защитит?

— Значит… ты беспокоишься о своих друзьях? А ты не такой бессердечный, каким хочешь казаться.

— Ты так думаешь? Попробуй положиться на мою сердечность — увидишь, куда тебя это заведет.

ИдрисПукке рассмеялся:

— Что касается Випона, надо помнить, что он великий человек, а у великих людей — великие обязанности. Одна из них — не держать своих обещаний.

— Ты просто умничаешь.

— Вовсе нет. Вокруг Випона плавает множество крупных щук, а ты и твои друзья для него вовсе не щуки — так, рыбешки. Что если сотня жизней или тем паче будущая безопасность Мемфиса с миллионами его душ окажутся в зависимости от того, сможет ли он нарушить слово, данное трем таким карасикам, как ты с твоими друзьями? Как бы ты поступил на его месте? Скажи мне, ты что, считаешь себя круче всех?

— Кляйст мне не друг.

— Как ты думаешь, что нужно от тебя Випону?

— Он хочет, чтобы я проникся к тебе доверием и рассказал всю правду о том, что происходит у Искупителей. Думает, что они могут представлять опасность.

— А они могут?

Кейл испытующе посмотрел на него.

— Искупители — заразная сыпь на лице земли. — Казалось, он хотел сказать что-то еще, но заставил себя остановиться.

— Ты хотел еще что-то сказать.

— Да, хотел.

— Что?

— То, что я знаю, а тебе придется выяснить самому.

— Ну и пожалуйста. Что касается доверия к Випону… Ему можно доверять до определенного момента. Он будет прилагать все усилия, чтобы охранить твоего друга и того, другого, который тебе не друг, но лишь до той поры, пока не станет важным обратное — не охранять их. Пока их значимость не будет истолкована как-то неправильно, они у него — как за каменной стеной.

Кейл и ИдрисПукке продолжили свой путь молча. Ни один из них пока не осознавал, что глаза Китти Зайца наблюдают за ними и его уши слушают их.

В четыре часа дня ИдрисПукке спешился и, сделав знак Кейлу последовать его примеру, направил стопы в, казалось, совершенно девственный лес. Пробираться сквозь него было трудно даже без лошадей, и прошло почти полных два часа, прежде чем деревья стали редеть, кустарник расступился и показалась еще одна, явно редко используемая дорога.

— Вижу, ты отлично знал, куда идти, — сказал Кейл в спину ИдрисуПукке.

— От тебя ничто не укроется, господин Всезнайка.

— И откуда ты знаешь это место?

— Когда я был мальчишкой, мы с братом часто приходили сюда, в «Кроны».

— А кто твой брат?

— Канцлер Леопольд Випон.

Даже будь у Кейла другая биография, можно было бы сказать, что следующие два месяца, проведенные в охотничьем домике под названием «Кроны», были самыми счастливыми в его жизни. Что уж говорить о мальчике, для которого и два месяца в седьмом круге ада были бы существенным улучшением по сравнению с жизнью в Святилище. Счастье Кейла было ни с чем не сравнимо — это было просто счастье. Он спал по двенадцать часов в сутки, иногда больше, пил пиво, а по вечерам с наслаждением покуривал с ИдрисомПукке, которому стоило немалых усилий убедить его, что стоит лишь преодолеть первое отвращение, и курение станет и великим удовольствием, и одним из немногих истинно надежных утешений, какие способна предоставить жизнь.

Вечерами они сидели на просторной деревянной веранде охотничьего домика, слушая стрекот насекомых и наблюдая за ласточками и летучими мышами, резвящимися на исходе дня. Порой они часами молчали, лишь изредка ИдрисПукке прерывал тишину своими шутливыми сентенциями о жизни, ее удовольствиях и иллюзиях.

— Одиночество — замечательная вещь, Кейл. По двум причинам. Во-первых, оно позволяет человеку оставаться наедине с самим собой, а во-вторых, избавляет от необходимости терпеть других.

Кейл, глубоко затягиваясь дымом, кивал с пониманием, доступным только человеку, который каждый час своей жизни, во сне и наяву, проводил в обществе сотен других людей и за которым всегда наблюдали и шпионили.

— Быть общительным опасно, — продолжал ИдрисПукке, — даже смертельно опасно, потому что это значит быть в контакте с людьми, а большинство из них унылы, порочны, невежественны и на самом деле общаются с тобой лишь потому, что не в состоянии выдержать собственное общество. Большинство людей сами себе надоели и рады тебе не как другу, а как возможности отвлечься, ты для них — вроде партнера по танцам или полоумного актера с кучей затасканных баек. — Актеров ИдрисПукке не любил особо и часто разглагольствовал об их недостатках, хотя пафос его пропадал даром, поскольку Кейл никогда в жизни не видел театра и для него мысль о том, что можно притворяться кем-то другим за деньги, была попросту непостижима.

Потом они могли просидеть в наступающих сумерках час или больше, не произнеся ни единого слова, пока ИдрисПукке не заговаривал снова:

— Конечно, ты еще молод, и тебе только предстоит испытать самое сильное из всех чувств — любовь к женщине. Каждая женщина и каждый мужчина должны испытать, что значит любить и быть любимым. Женское тело — это высшее воплощение совершенства, какое я когда-либо видел. Но, чтобы быть безупречно честным с тобой, Кейл, — хоть тебе это и безразлично, — замечу: жаждать любви, как сказал один великий остроумец, значит жаждать быть прикованным цепью к душевнобольному. [3]

Он открывал новую бутылку пива, наливал в кружку Кейла четверть содержимого — всегда только четверть, и эти четверти никогда не следовали одна за другой, — а табака ему больше не давал, ссылаясь на то, что это будет перебором удовольствия и что излишество в курении может нанести вред чутью молодого человека.

И после этого, иногда уже ближе к рассвету, Кейл начинал предвкушать то, что стало для него почти самым большим наслаждением, — теплую постель, мягкий матрас и одиночество: никакого храпа, никаких стонов и выкриков, никакого вонючего пердежа сотен соседей, — лишь тишина и покой. В те дни Кейл испытал блаженство быть просто живым.