Чтение онлайн

Утром следующего дня все шебалинские женщины отправились в поле, где завершалась уборка кормового картофеля, а мужики сошлись у околицы, уселись на корточки, закурили и стали неприятеля поджидать; Петр Соколов притащил-таки бутылку с зажигательной смесью, и она грозно торчала у него из кармана прорезиненного плаща. Около десяти часов утра за перелеском, начинавшимся возле пруда, послышалось тарахтение тракторного движка, и шебалинские моментально заняли еще загодя намеченную позицию, то есть они залегли поперек деревенской улицы в том месте, где когда-то была поскотина, а теперь только торчали колья.

И сразу сделалось как-то тихо, хотя трактор по-прежнему тарахтел. Денек был хороший: уже установилась прохлада, тонко пах нувшая первым прелым листом, квело светило солнце, а небо было блекло-голубым, как бы застиранным или как будто оно выгорело за лето.

– Прямо мы, ребята, как эти… ну, которые на Сенатской площади бунтовали! – сказал Иван Соколов и делано засмеялся.

– Вот-вот, – откликнулся Кравченко Валентин. – Как декабристы и погорим!

Сергей Соколов сказал:

– Я в книжке читал: из них только пятеро по-настоящему погорели. Остальные – год тюрьмы, пять лет каторги и это… по-нашему будет химия, бесконвой. Сейчас такие срока дают, если, например, грабануть какую-нибудь палатку.

Из-за перелеска показался бульдозер – позади него на первой скорости тащился милицейский автомобиль.

– И Петелин, хищник, пожаловал! – сказал Пестель.

– То-то и оно! – произнес кто-то рядом, и Еремей обернулся посмотреть – кто.

В двух шагах от него лежал с ружьем Умывакин.

– А ты чего тут? – спросил его Пестель.

– Петелина встречаю.

– А ружье на что?

– Для отдания почетного караула.

– Ну-ну, – одобрительно произнес Пестель и отвернулся. Из милицейского автомобиля действительно вылез майор Петелин в сопровождении двух младших чинов и сказал что-то бульдозеристу. Тот ему тоже что-то сказал, и бульдозер медленно пополз в сторону древней риги, которая стояла еще со времен помещика Коновалова.

– Начали, что ли? – обратился вполголоса к Пестелю кто-то из Соколовых.

– Погодим маленько, – ответил Пестель. – Пускай он первый ударит, чтобы мы, значит, вроде как отбивались.

Бульдозер тем временем был уже возле риги; на минуту он стал, точно задумался о чем-то механическом, о своем, но потом, поддав газу, рванулся вперед и свернул ножом угол. После этого машина сдала назад и застыла, попыхивая дымком; видимо, далее того, чтобы припугнуть шебалинских, планы Петелина все же не заходили.

Тогда Пестель скомандовал:

– Огонь! – И первые выстрелы загремели. Милиция залегла, бульдозерист как ошпаренный выскочил из кабины и бросился наутек. Вдруг из-за риги мелькнула узнаваемая фигура Петра Соколова, и в бульдозер, матово сверкнув на солнце, полетела зажигательная бутылка; машина вспыхнула мгновенно и вся – не зря у Петра была пятерка по химии.

– Кравченко! – закричал Пестель. – Не подпускай ментов к газику – рация у них там, как бы они не вызвали на подмогу!

Это Пестель как в воду смотрел: Петелин, согнувшись в три погибели, уже крался к автомобилю. Кравченко Валентин дал залп из обоих стволов, метрах в двух впереди Петелина задымились фонтанчики рыжей пыли, и майор затих, как если бы нечаянно прикорнул. Но тут нижние чины открыли беглый, немного панический огонь из макаровских пистолетов, и Петелин стал отползать назад, что было видно по колыханию подсохших зарослей иван-чая.

Когда выстрелы смолкли, раздался голос Сергея Соколова, надтреснутый от обиды:

– Нет, ребята, я так не играю! – сказал он и выставил на всеобщее обозрение окровавленное предплечье. – Это уже называется беспредел!

Впрочем, больше милиция не стреляла, вообще никак не давала о себе знать. Шебалинские выждали минут десять, потом по команде Пестеля встали в рост и с ружьями наперевес пошли в атаку на позиции неприятеля. Ни милиционеров, ни бульдозериста на месте не оказалось.

– С первой победой вас, ребята, – мрачно сказал Пестель и опорожнил стволы от гильз.

– А все-таки на душе кошки скребут, – сознался Кравченко Валентин. – Как-никак по своим стреляли – нехорошо.

– Да какие они свои?! – взъелся Иван Соколов, обращаясь ко всей команде. – Они такие же свои, как эти… как я не знаю кто! Они над народом издеваются, а ты говоришь – свои!

– Хорош базарить! – распорядился Петр Соколов, который перевязывал рану брату Сергею. – Давайте лучше обмозгуем, как на дальнейшее отбиваться.

– А чего тут особенно обмозговывать? – сказал Пестель. – Баб на ночь разогнать по родне в Иваньково да в Петропавловское, а сами засядем в риге, и пускай они нас возьму т…

– Ты тоже Суворов-Рымникский! – возразил ему Умывакин. – Если мы засядем в риге, они нас в момент умоют! Круговую оборону надо занимать, садовая твоя голова! Но только на ограниченном плацдарме, и чтобы коммуникации в полный профиль.

По общему соглашению вплоть до вечера рыли окопы, потом разгоняли по родственникам свои семьи, потом перекусили на скорую руку, а к сумеркам ближе заняли оборону. С женщинами ничего поделать так и не удалось – они собрались у дальнего колодца и выли в голос; Кравченко Валентин свою даже слегка побил, но с нее как с гуся вода, и она выла со всеми вместе.

– Что сейчас будет, ребята! – весело, но с гибельным оттенком сказал Иван Соколов из своей ячейки. – Это, конечно, словами не передать!

– Спокойно, товарищи сентябристы – откликнулся Кравченко из своей.

Умывакин приблизился к Пестелю, закурил мятую сигарету и тихо заговорил:

– Вот мы в сорок втором году так же держали круговую оборону под Черным Яром. Нынче нас враз сомнут через твою мягкотелую установку, так следует ожидать, а в сорок втором году мы долго держались, суток, наверно, пять. Так что ходил я, командир, ходил я с голыми руками против «тигров», было такое дело. То есть не с голыми руками, понятно, а при мосинской винтовочке со штыком. Ранило, конечно, жалею, что не убило… Потом год в концлагере под Орлом, потом еще пять лет в лагере, но это уже в Инте…

– А в последний раз ты за что сидел?

– В последний раз я сидел за то, что Круглянская выписывала фальшивые разнарядки.

Вдали послышался шум моторов.

Около того часа, когда над Уральским хребтом начали наливаться влажные осенние звезды, бригада Владимира Солнцева собралась за дощатым столом, врытым посреди вагонгородка, чтобы скуки ради сгонять партию в домино; дожидались только подачи света, а то костей было не разобрать. Но еще долго стояла особенная, какая-то глубоко отечественная мгла, в которой отгадывалось отчаянье и пространство. Пахло вечерней свежестью, борщом, машинным маслом и стиркой. В одном из ближних вагончиков неутешно рыдал младенец, точно он предчувствовал свою будущность.

Наконец вспыхнула стосвечовая лампочка, повешенная аккурат над доминошным столом, которая питалась от подстанции поселка Москва, и Попов ни к тому ни к сему сказал:

– А между прочим, бугор, мы уже третий месяц втыкаем без выходных.

Остальные поддержали Попова невнятными восклицаниями.

– Ну, вы, ребята, вообще! – возмутился бригадир Солнцев. – А кто гулял на День работника нефтяной и газовой промышленности?..

– Да буду я твоей жертвой, – вступил азербайджанец Са лим, – ты еще вспомни про Новый год!