Чтение онлайн

Под Сморгонью передовые траншеи немцев захватили казаки-пластуны в белых маскхалатах — ночью, без единого выстрела. Они вырезали часовых, перебили спящих в блиндажах немцев, после чего дали сигнал ожидавшей дивизии. Та подошла и броском овладела второй линией укрепления. Здесь немцы попытались огрызнуться, но огонь дотов подавила артиллерия. Ее подтащили много. Пушки выкатывали на прямую наводку и били по амбразурам. Другие батареи разрушали проволочные заграждения и создавали огневой вал для продвижения штурмовых групп — их перебросили на участок дивизии накануне. Пехота ворвалась в траншеи, где переколола и перестреляла очумевших от неожиданности супостатов. Третью линию обороны захватили без потерь: в траншеях не оказалось противника — немцы не успели туда отойти. С рассветом в образовавший прорыв вошла казачья дивизия. Она растеклась вдоль линии обороны, захватывая артиллерийские батареи. Их расположение указали пленные немцы. Как их допрашивали, не знаю, но сведения они дали точные. Перед наступлением казакам зачитали приказ. За уничтоженное орудие противника казна заплатит пятьсот рублей — это если пушка легкая, и тысячу — за тяжелое. В доказательство нужно представить замок и панораму. То же орудие, вывезенное в тыл, казна купит по цене вдвое большей. За снаряды заплатит отдельно.

Кто придумал это, не знаю, но голова у него варила. Артиллерия здесь, как и в Первую Мировую — самое смертоносное оружие. До 70 процентов потерь противника приходится на ее огонь. Пулеметы в этом заметно отстают. Вот в Ставке и озаботились… Трофеи казаки любили всегда, а тут такая возможность! Фронтовые батареи немцев были захвачены к полудню, многие даже выстрелить не успели — застали врасплох. Телефонные линии диверсанты резали первым делом. Перебив германских артиллеристов, казаки запрягли в передки трофейных битюгов, прицепили пушки и потащили их в свой тыл. Не забыли и снаряды. Обозы на восток шли навстречу наступающим колоннам кавалеристов и пехоты. Сидя на зарядных ящиках, казаки снисходительно посматривали на наступавших. Свое дело они сделали, награды заслужили. Будут повышения в чинах, ордена и кресты. Ну, и деньги. В справном казацком хозяйстве пригодятся…

Артиллерию немцев вычистили на пару десятков километров по обе стороны от участков прорыва. Противопоставить наступающим русским дивизиям стало нечего. Попытки задержать их пулеметным и ружейным огнем пресекались русскими батареями. Трехдюймовки выкатывались на прямую наводку и с расстояния километра-двух накрывали супостата шрапнелью. В траншеях она не страшна, а вот в поле, где немцы пытались сдержать фланговые удары противника, коса смерти.

Основной удар Брусилов нанес в направлении Бреста. Здесь оборона у немцев была пожиже. Так болота вокруг, как по ним наступать? — думали немцы. Не учел фашист русской природы. Морозы в эту зиму стояли трескучие, болота замерзли. К марту оттаять не успели. Гусеничные броневики прошли их беспрепятственно. Кое-где, правда, пришлось мостить гати, но саперы это умеют. Очень помогли проводники из местного населения, показавшие удобные участки. Броневики вышли в тыл немецкой обороны и принялись очищать траншеи от противника. В этом им помогали специально обученные части прорыва. Немцы пытались сопротивляться, но без толку… Пули броневики не брали, а пушки в дотах смотрели на восток. На то, чтобы вытащить их наружу и развернуть, не хватило времени. Открыто стоявшие батареи захватили казаки, они шли впереди броневиков. Немцев охватила паника, случилось то, что позже назовут танкобоязнью. Рычащие, бронированные чудовища беспрепятственно приближались к окопам и поливали их из пулеметов. Остановить их было нечем, и немцы побежали. Многие сдались в плен.

В пробитые в обороне бреши хлынули кавалерийские дивизии. С начала позиционной войны они стояли без дела, что вызывало недовольство офицеров и солдат. Они рвались в бой. Разгромить супостата, покрыть себя славой, заработать чины и ордена… И вот наступил их час. Кавалеристы сбивали заслоны на дорогах, захватывали села и города, неудержимым потоком катясь к границе Российской империи. На десятый день они вышли к ней во многих местах и остановились, ожидая пехоту — таков был приказ. Часть кавалерийских дивизий блокировала отход немецких частей. Те с этим промедлили — не было приказа. Его привезли на аэропланах, но слишком поздно — четыре немецких корпуса оказалась в котлах. Пока немцы телились, русская пехота замкнула внутренние кольца окружения. Подтянулась артиллерия, которая стала гвоздить тевтонов. Те пытались отвечать, но быстро остались без снарядов. Подвоза не было. О создании воздушного моста, как под Сталинградом, говорить не приходилось — не та техника. Сопротивлялись немцы недолго. Для начала попытались прорваться, но с этим не задалось. Наступать по заснеженным полям на пулеметы и шрапнель? Энтузиасты кончились быстро. В котлах тоже не засиделись — мороз, холод, боеприпасов нет, да и жрать нечего. Для начала немцы съели лошадей, только тех хватило ненадолго. Грабить население? Так его из прифронтовой полосы немцы выселили. В конце марта окруженные части стали сдаваться. В плен попало сто тридцать тысяч германских солдат офицеров — больше, чем под Сталинградом…

Результаты наступления воодушевили страну. Менее чем за месяц русская армия освободила захваченные белорусские земли, понеся при этом скромные по местным меркам потери. Около ста тысяч русских солдат и офицеров сложили головы, раненых было втрое больше. Но зато немцы потеряли около миллиона, включая попавших в плен. Через неделю после начала наступления в Белоруссии нанесли удары Северный и Южные фронты. Там разгрома не получилось (не было своего Брусилова), но врага потеснили основательно. Кое-где русские части вышли на государственную границу. Германская империя зашаталась. Ее окончательный разгром стал делом времени, и это прекрасно осознали в Европе.

Помимо военного поражения Германия получила политическое. Наступавшие русские войска освободили лагеря военнопленных. Открывшаяся там картина ужасала. Продуваемые ветрами бараки, похожие на скелетов узники в лохмотьях, штабеля трупов на территории… Из-за морозов немцы отложили их похороны до весны. Эти штабеля произвели неизгладимое впечатление на русские войска. Кое-где охрана лагерей не успела убежать и попала в плен. Интересно, но если лагерь захватывали казаки, то пленных охранников не оказывалось — гибли вследствие ожесточенного сопротивления станичникам, если верить докладам. А вот обычной кавалерии немцы сдавались. Им, правда, это не слишком помогло…

С наступающей армией двигались репортеры — русские и иностранные, им показали лагеря. Статьи и фотографии журналистов взорвали общественное мнение Европы. В России о тевтонском варварстве знали и без того, но теперь в это дерьмо окунули сытых европейцев, многие из которых сочувствовали Германии. Общественное мнение кипело, правительства ряда стран выступили с заявлениями, осуждавшими нарушение Гаагской конвенции о правилах и обычаях войны. Даже англичане вякнули, правда, в расплывчатых формулировках. Дескать, с глубоким сожалением узнали об отдельных фактах жестокого обращения с пленными… Лаймы в своем репертуаре. Если б в лагерях были англичане, на понос бы изошли. Ну, а так какие-то русские… Помогать Германии в Европе стало моветоном, агрессор превратился в изгоя.

Огромным напряжением сил немцам удалось остановить продвижение русских войск. Для этого им пришлось провести тотальную мобилизацию — под ружье ставили подростков и стариков. Но главной причиной стала распутица. Пригрело солнце, и сугробы потекли. Дороги моментально развезло. К тому же полки и дивизии понесли значительные потери, оторвались от тылов, наконец, просто устали. На фронте установилось затишье.

Это случилось потом. А пока я мотался по фронтам, пропагандируя переливание крови и раствор Рингера. Не везде идеи воспринимали адекватно: медицина — консервативная профессия. Не хватало реактивов, систем переливания, растворов и капельниц — все это только начинали производить. Я понимал, что кардинальной перемены в лечении раненых не добьюсь. По уму следовало вызвать врачей на курсы повышения квалификация, где обстоятельно и вдумчиво обучить. Но на это не было времени. Оставалось уповать, что зароненные идеи не пропадут, и часть врачей их воспримет. Главное, чтобы они оценили эффект, тогда и уговаривать не придется.

Для поездок Вельяминов выделил мне санитарный поезд. Мы прибывали на нем в город, где дислоцировался штаб фронта, и отправлялись в госпиталь. Меня сопровождала бригада врачей и сестер. В госпиталях мы проводили показательные операции, применяя переливание крови. Доноров находили среди местных медиков. Стать ими соглашались сестры милосердия, причем, охотно. В среде этих женщин жертвенность была нормой. Каждой из них я выдавал благодарственную грамоту Главного санитарного управления — у меня их имелась стопка. Надо было видеть лица сестер, когда я вручал им бумагу с двуглавым гербом, печатью и подписью Вельяминова. Они смущались и горячо благодарили. Другие смотрели на них с завистью. Какие, все-таки, люди в России! Грамоту принимают как великую награду. В моем времени захотели бы денег.

Завершив поездки, я отправил бригаду в Москву, снял парадный мундир и отправился в свой медсанбат. Еще в Минске договорился об этом с Михаилом. Хороший хирург там не помешает, а сидеть в Москве, когда врачи захлебываются от потока раненых, я не мог.

— Зажим!

Щелкнули стальные губки, пережимая сосуд. Осушить рану. Так… Осколок чиркнул по вене, надорвав ее, но не развалив пополам. Можно обойтись без стента, тем более что их нет — не завезли. Новинка проходит апробацию в тылу, даже там ее применяют немногие. Медленно работает санитарное управление, слишком медленно. Понимаю, что злюсь зря. Даже в моем мире новинки внедряют годами, чего ждать от этого? Но не злиться не могу. От повреждения сосудов и последующих кровотечений в медсанбате умерли несколько раненых, а я ничем не смог им помочь…

Вот он осколок! Небольшой, с ноготь, зазубренный по краям. Был бы большой, операция не понадобилась бы. Осколок засел в миллиметре от сердца. Повезло унтер-офицеру! Щипцы… Осколок звякает о дно металлической кюветы. Теперь заштопать сосуд…

— Валериан Витольдович, отдохните! Дальше я сам!

Это Загоруйко. С Николаем Семеновичем мы сработались еще бытность мою командиром медсанбата. Ассистирует великолепно, понимает с полуслова. Сам хирург не ахти, но зашить рану сумеет.

— А другие раненые?