Чтение онлайн

Чухнин запретил военным участвовать в общих митингах. Тогда собрания начали возникать возле казарм.

На крейсере «Очаков» все шло своим порядком. Вахты, караулы, подъем и спуск флага. Командиром «Очакова» был сначала капитан 1 ранга Овод, обжора и соня. Маленького роста, раздувшийся от лени и обжорства, с крохотными глазками, заплывшими жиром, он был вял, скучен и редко показывался на палубе.

С точки зрения команды, старикан был относительно безвреден, так как дальше кают-компании и шканцев при спуске флага не появлялся. Если чрезвычайный случай заставлял его подняться на мостик, он пыхтел, кряхтел, сопел и спешил при первой возможности вернуться в каюту.

Начальство, видимо, решило, что Овод не может быть образцовым командиром для новейшего крейсера Черноморского флота, и заменило его капитаном 1 ранга Глизяном. Глизян уже завоевал некоторую известность среди моряков как рыцарь карточных и бильярдных столов.

Старшим офицером на крейсере был капитан 2 ранга Скаловский, небольшого, как и Овод, роста, но очень подвижной, с живым взглядом серых глаз. Он был подлинным хозяином корабля и славился прежде всего виртуозной семипалубной бранью.

Новый командир приказал собрать команду на церковной палубе. Когда все вытянулись по стойке «смирно», Глизян завел такую речь: нам, военным, незачем знать, чем интересуются штатские. Не надо нам ни политики, ни газет. Матрос должен беспрекословно повиноваться. Кто не повинуется — тому тюрьма. Вот в Кронштадте дело дошло до такого вольнодумства, что многие матросы теперь подлежат расстрелянию. Ну, а у нас для острастки трое матросов за нерадивость поставлены на верхнюю палубу под ружье.

Матросы знали об этом. Они уже почувствовали, какую музыку с самого начала заводит новый командир.

Некоторые офицеры начали подражать командиру. Вчера лейтенант Зеленый заметил беседующими подшкипера Карнаухова и строевого квартирмейстера Симакова. Карнаухов давно был на примете как «слишком грамотный». У Симакова оживленно блестели глаза, и Зеленому это показалось предосудительным. Он подошел:

— Ты что, пьян?

— Никак нет, ваше благородие.

— Врешь, сукин сын!

Незадолго до этого Симаков опрокинул казенную чарку и воспользовался чаркой непьющего товарища. Запах водки дошел до обоняния лейтенанта. Но пьян Симаков не был. Карнаухов подтвердил это.

Вмешательство «слишком грамотного» вывело из себя лейтенанта.

— Молчать! — закричал он, схватив грязную швабру, ударил ею Симакова по лицу и стал вталкивать ему тряпку в рот. Только появление Скаловского прекратило эту отвратительную сцену.

Теперь команда с особым напряжением слушала, что и как говорил Глизян о матросах, поставленных под ружье.

— Пусть постоят, — презрительно цедил тот, — не до газет им там будет. Зачем вам газеты…

До сих пор матросы слушали молча. Но сейчас он как будто задал вопрос. И вдруг мрачное молчание прервал густой голос. Товарищи сразу узнали Чураева.

— Что же нам, в темноте быть? Как держали столетия…

За этим последовало сочное присловие, которому позавидовал бы сам старший офицер Скаловский.

Командир опешил и поторопился уйти.

Все почувствовали, что тучи сгустились.

Гальванер Чураев давно привлекал внимание Гладкова и Частника. Это был неглупый матрос, ладно скроенный, красивый, с глазами цвета морской воды. Иногда в этих синих глазах вспыхивала такая ярость, что, казалось, парень вот-вот взорвется. И была у матроса одна особенность: все события своей жизни записывать. Точно кипевшие в нем страсти успокаивались, выливаясь на бумагу. Он часто писал длинные письма отцу в Кострому, каким-то приятелям, длинно и цветисто описывая все, что видел и переживал.

Гладков с Частником уже не раз с опаской говорили, как бы Чураев со своей горячностью не подвел себя и товарищей.

Теперь Частник подошел к нему:

— Зря ругался, браток. К чему раньше времени зарываться? Может, командир еще не так плох.

— Что же делать… — виновато ответил гальванер и махнул рукой. — Молчишь, молчишь, а потом и взорвешься. Котел и тот не выдерживает, когда перегреют.

В железном ящике-камере, где сидел арестованный Шмидт, было душно — не хватало воздуха. Чтобы арестант совсем не задохнулся, воздух накачивали через трубу.

У Шмидта начались невралгические боли, но в общем настроение было отменное. Он сидел уже несколько дней, арестованный, по-видимому, за надгробное слово на похоронах убитых у тюрьмы. Интересно, появится ли это «слово» в печати. Вряд ли, цензура не пропустит.

Нет, право же, в этом аресте есть что-то забавное. Всю жизнь человек не скрывал своих политических убеждений, старался по мере сил пропагандировать их и — ничего. А теперь, когда объявлена свобода слова и «действительная неприкосновенность личности», его обманом приглашают в штаб, потом берут под конвой и, как мошенника, под стражей отправляют на корабль — под арест. Надолго ли — неизвестно.

Обидно быть оторванным от жизни, когда все кругом завертелось. Социал-демократы уже объявили о митинге, на котором Шмидт должен был выступить на тему «Как мы стали свободны и как свободу могут теперь отнять у нас». А теперь сиди в этом ящике и свисти в кулак.

В сущности, это даже справедливо, что он, Шмидт, наконец арестован. Раньше других хватали, сажали, судили, а он только поглядывал. Теперь очередь дошла до него, хоть и поздно, во время «свобод», но все-таки дошла. Если вспомнить, что благороднейшие люди высиживали в Петропавловской крепости по двадцати лет, то его арест просто смешон. Здесь у него чернила, бумага, книги, электрическое освещение.

Но насильники остаются насильниками. Вот вопрос: можно ли освободиться от насильников без насилия? Еще несколько месяцев назад он придавал большое значение петициям, которые потоком хлынули со всех сторон к трону. Сила правды, думал он, так велика, что она не может не победить даже упорствующих.

Как все изменилось в эти штормовые дни! Россия поняла, что нечего надеяться на прозрение слепых. Царские прислужники вроде кровожадного зверя Трепова или местных севастопольских треповых льют кровь, как Малюта Скуратов. Нет, теперь нужны новые, решительные методы, массовые выступления.

Вот забастовка… Тут русский рабочий показал, как надо действовать. Недаром полвека не щадили себя социалисты. Недаром умирали они на виселицах, в крепостях, на каторге.

Шмидт вскочил, чувствуя, что мысль, ставшая вдруг пронзительно ясной, просится наружу. О, как бы заговорил он сейчас, если б стоял на трибуне Приморского бульвара! Он шагнул и стукнулся о железную стену своего ящика. Десятки лет гибли лучшие люди земли русской, чтобы донести до народа идеи свободы и борьбы. Их мучили в крепостных застенках, их вешали в глухой предрассветный час, их загоняли за тысячи километров в рудничные могилы, и могло показаться, что вместе с ними гибнет светоч свободы, святая, но беспомощная идея…