Лейтенант Шмидт
Шрифт:
Реакция торжествовала. Но в стране происходили события, не поддававшиеся статистическому учету, не всегда заметные поверхностному взгляду и не подвластные никакому полицейскому надзору. В сердцах народов затаились боль и гнев. Неутихающая боль, великий гнев. А это тоже сила, способная повлиять на историю. Накопившись, она в подходящий момент скажет свое слово, и это слово будет решающим.
Эпилог
Тихим летним утром 28 июня 1906 года вице-адмирал Чухнин отправился на катере на свою дачу «Голландия». Адмирал был в белом кителе. С ним следовали жена, адъютант, двое конвойных. На даче его встретили фельдфебель, переодетый жандарм, управляющий, целый штат военных, обслуживавших дачу. Заядлый любитель цветов, Чухнин прошелся по саду и убедился, что недавно взятый садовник матрос Акимов знает свое дело. Акимов ухитрился вывести тринадцатый сорт сирени. Похвально, весьма похвально.
Погуляв по саду, Чухнин остановился у площадки для лаун-тенниса… Что-то заставило его обернуться. Повернув голову, он увидел матроса. Что за черт: стоит матрос и не вытягивается в струнку, не отдает чести. Чухнин не успел удивиться и разгневаться, как увидел нацеленное на него дуло винтовки. Он только крикнул: «Матрос!» — и утреннюю тишину разорвал выстрел, другой. Чухнин упал, смертельно раненный в голову и в грудь…
Поднялась паника, и стрелявший успел незаметно скрыться. Только потом выяснилось, что с дачи исчез матрос Яков Акимов, проявивший такое искусство в садоводстве.
Чухнина положили на корме того катера, с которого он всего час назад наслаждался спокойствием утреннего моря, и доставили в морской госпиталь. Здесь он вскоре скончался.
Комендант севастопольской крепости генерал Неплюев оказался счастливее Чухнина. Тот самый солдат Иван Тихонов, который добивался в Совете депутатов освобождения генерала, арестованного матросами решил отомстить ему за все жестокости, за обман, за крушение своих иллюзий.
Тихонов сделал бомбу и подкараулил Неплюева, когда самодовольный генерал, сверкая золотым шитьем мундира, собирался на какой-то торжественный молебен. Но оттого ли, что бомба была приготовлена не так, как следует, или оттого, что Тихонов очень волновался, — только от взрыва погиб сам Тихонов. Неплюев остался цел.
Пришел 1917 год. Весь старый строй жизни рухнул с быстротой горного обвала. То, что казалось огромной неприступной горой, было со всех сторон подточено подземными потоками, ручьями и ручейками.
Останки Шмидта, Частника, Гладкова и Антоненко были разысканы на острове Березань и торжественно доставлены в Севастополь. Майский день был напоен ласковым теплом. Корабли на рейде и в бухте украсились сигнальными флагами различных цветов и сочетаний. На берегу собрался весь Севастополь. Прохладный бриз слегка колыхал знамена. Кормовые флаги кораблей были приспущены в знак траура. Сто одним выстрелом салютовали корабли событию исторического значения.
В эти волнующие минуты встречи останков Шмидта и его товарищей к народу, набиравшему все больше революционных сил, поспешили примазаться люди, ничего общего не имевшие с революцией, более того — ее враги. На почетном месте стоял, поигрывая золоченым кортиком, командующий Черноморским флотом адмирал Колчак. Где-то в толпе мелькнул офицер колчаковского штаба Ставраки. Увидев приехавшего из Петербурга сына Шмидта, Евгения, он деловито свернул в сторону.
Останки четырех революционеров были похоронены в склепе Владимирского собора с высшими гражданскими и церковными почестями.
Возвращались с каторги оставшиеся в живых очаковцы. Вернулся Василий Карнаухов, нажив в тюрьме туберкулез. Царские тюремщики отбили ему легкие мешками с песком. Бывшего подшкипера крейсера «Очаков» и ученика Шмидта избрали почетным моряком Черноморского флота.
Но девятый вал революции еще только надвигался. В октябрьские дни 1917 года возле штаба революции в Петрограде, у Смольного, где находился Ленин, появился броневик, на котором крупными неровными буквами было написано: «Лейтенант Шмидт». Имя Шмидта, образ Шмидта, сердце Шмидта, горевшее любовью к свободе и трудовому люду, как знамя, подняли борцы, ринувшиеся в атаку за новую жизнь.
Над Крымом, как и над всей страной, закружились вихри гражданской войны. Золоченый кортик адмирала Колчака был брошен на дно Черного моря. А сам Колчак, «правитель омский», был схвачен в Сибири и расстрелян.
После окончательной победы революций пришло время выполнить последнюю волю лейтенанта Шмидта. Останки четырех героев перенесли на Коммунистическую площадку — на кладбище, где похоронены лучшие люди Севастополя. Гробы Шмидта и его товарищей несли молодые матросы-комсомольцы, несли, чувствуя великую ответственность и гордясь тем, что на долю им выпало продолжать дело героических отцов. Памятник поставили простой и величественный, с корабельным якорем, такой, как просил Шмидт.
Когда очаковцам был вынесен смертный приговор, Зинаида Ивановна уехала, в последний раз попрощавшись со Шмидтом. Она уехала не в Испанию, как советовал в прощальном письме Петр Петрович («там рассеешься»). Да и где укроешься от тупой боли, которая леденит мозг, сушит сердце? Потом она не могла вспомнить, как оказалась на очаковском вокзале, кто купил ей билет, когда она приехала в Киев. Туман, туман… в котором сиял только светлый взгляд, умный и доброжелательный.
— Прощай, Зинаида…
Не хватало сил подумать, взвесить, что произошло с ней всего за полгода со дня короткой встречи в поезде до этого выстрела в Березани, который пронзил сердце всей России. Казалось, прошло не полгода, а жизнь, вечность…
Но время затягивает все раны. Немеркнущий образ Шмидта все глубже уходил в историю, становился легендой.
Через одиннадцать лет Зинаида Ивановна вышла замуж за киевского профессора.
Теперь, когда я пишу эти строки, Зинаида Ивановна, все еще энергичная женщина почтенного возраста, живет в Москве. Она персональный пенсионер. На столе в ее комнате стоит небольшая фотография П. Шмидта с его личной надписью-посвящением. Шмидт смотрит прямо и пристально. И кажется, взгляд этот устремлен в глубину веков.
В 1917 году вспомнили и о злополучном лейтенанте Карказе, издевавшемся над Шмидтом на «Ростиславе». Оказалось, что за каких-нибудь десять лет после подавления Севастопольского восстания Карказ дослужился до чина генерал-майора и продолжает свою доблестную карьеру. Солдаты и матросы написали об этом в Севастопольский Совет депутатов, требуя отдать мерзавца под суд. Но пока не победила Октябрьская революция, а в трибуналах заседали эсеры, дело застыло на мертвой точке.
Наконец трибунал приговорил Карказа к десяти годам тюремного заключения. Под давлением матросов, возмущенных мягкостью приговора, Севастопольский Совет вынес постановление о пересмотре дела. Но события опередили судебную процедуру. Весною 1918 года на Севастополь начали наступление немцы. Оставляя Севастополь, революционные матросы, чтобы не пускать акулу в море, расстреляли Карказа.
А в середине 1922 года в Батуме арестовали невзрачного старичка в потрепанной шинели и с крупным носом фиолетового оттенка, свидетельствовавшего о неумеренном потреблении спиртного. Арестованный заведовал батумскими маяками, для освещения коих в значительных количествах выписывал спирт. Но маяки освещались плохо, а спирта шло много, хотя никаких записей об этом в отчетных книгах не было. Опустившегося старичка звали Михаилом Ставраки. Как? Не тот ли самый?
Накануне революции Ставраки за свое рвение и усердие был удостоен должности помощника военного губернатора. После Февральской революции он получил высокий пост в штабе адмирала Колчака. После Октября Ставраки внезапно почувствовал революционный пламень в груди и, скромно умолчав о былых чинах и деятельности, подал заявление о приеме в Российскую Коммунистическую партию большевиков. Ему удалось стать кандидатом в члены РКП(б). Правда, при первой же чистке партии его исключили. Но в Батуме он стал начальником управления по обеспечению безопасности кораблевождения, а потом смотрителем маяков. И все было бы хорошо, да вот спирт…