Чтение онлайн

Двинулись в темноте. Кто-то хохотнул:

— Вали, кургузка, недалеко до Курска. Семь верст проехали, семьсот осталось!

Еще новость: утром эшелон несколько часов простоял в Ельце. Почему же нас не высадили?! Сопровождающий объяснил: одно начальство везло, другое распределяло, третье доставляет к новому месту. По словам лейтенанта, такая бестолковщина и есть пресловутый “армейский порядок”.

Шли по белеющему асфальту. С левой стороны темнота казалась более густой и зловещей. Где-то там находилось загадочное — фронт.

— Это какой фронт? — спросил я здешнего лейтенанта.

— Центральный.

Кто им командует, он не знал. На “фронтовой” стороне вспыхнул прожекторный луч и тревожно побежал вкруговую.

— Что это? — забеспокоились минометчики.

— Аэродромный маяк, — буднично объяснил лейтенант. — Возле Малоархангельска.

Подсвечивая полупритушенными фарами, нас нагнала порожняя автомобильная колонна. Оказалось — нам по пути. Мы уехали, а далекий луч все звал и звал.

При встрече в Ельце весело выясняли, кто как ехал, как шел, кто заблудился и кого где нашли.

Потряс мертвый город Ливны. Через него проходила линия фронта. Где тут могли находиться воевавшие люди? Наши и немцы? В грудах камней, кирпича и искореженного металла места для живого человека не было...

Поразил второй тыловой рубеж обороны Курского выступа в полосе Центрального фронта — в две линии. Начинающие командиры не представляли, что такое может быть. Без войск — наготове мощные дзоты. За деревьями, вдоль опушек, глубокие, обшитые тесом траншеи с выносными окопами под огневые точки. Позиции для орудий прямой наводки и наблюдательные пункты. Красная Армия летом 1943 года решила стоять насмерть.

Сюда немцы прорваться не смогли.

Из Ельца нас дачным поездом отвезли дальше в тыл.

Село Водопьяново над Доном — родина прославленного летчика.

Славным июньским утром бывшая 20-я минометная, а теперь одна из рот запасного офицерского полка, направлялась в поле на занятия. Командовал ротой набиравшийся сил после госпиталя старший лейтенант — красная ленточка над карманом гимнастерки. Он в стороне от строя, а вел роту назначенный им в свои заместители лейтенант Николаев.

Я любовался своей стелющейся тенью — ритмом ее движения и выправкой. Сбитость пилотки, по-особому набок, даже тени придавала молодечество. В голове звучал разудалый марш, что играл на разводах караула училищный оркестр, душу веселило: теперь и я начальник! Не самый главный, но первее тех, кто за спиной.

Почему так получилось — загадка. Рота поначалу не поверила, а убедившись, изумилась: бывший “доходяга” в замах — смешно! Прежняя курсантская верхушка, обойденная вниманием, насторожилась и, предчувствуя сведение счетов, приготовилась к отпору.

А я и не думал ворошить прошлое. Нашелся и правильный тон — игра в должность. Роте откровенно говорилось: “На мое место имеет право каждый! Но, ребята, выпало мне, так что извольте”.

Когда батальон выйдет к Днепру, я буду уже уверенным в себе офицером. Сo дня боевого крещения пройдет двадцать суток. Почти никого из ребят нашего выпуска уже не останется в строю. Но об этом — позже.

Единственный мой постыдный поступок в Водопьянове: пользуясь служебным положением, оказался незаметно на кухне и съел едва ли не четверть полагавшихся роте к чаю “шоколадных” соевых конфет. Два года не видел конфет.

Началось Курское сражение, и нас подтянули ближе к фронту, а старший лейтенант остался ждать следующего пополнения.

Офицерский резервный полк Центрального фронта собрался в одном месте. Роту слили с другими, и закончилось мое возвышение. Полк на четверть состоял из офицеров после госпиталей, остальные — молодежь из училищ. Жили в огромных сараях, спали на пышной соломе. Но сколько же там было блох! Спасались полынью под нижними рубахами.

Фронтовики и необстрелянные сошлись и жили весело, а то и пьяно. Среди бывалых хватало речистых — их слушали с восторгом. Некоторые из “стариков” (года на три-четыре старше меня) прошли Сталинград. Им было что рассказать: как вести себя в бою, в тылу, как спасаться от дури своего начальства — среднего и высокого.

Стал терзать “стариков”, надеясь, что хоть что-то из чужой практики спасет — от чего непонятно!

— Вот что, малый, — сказал один из повоевавших, — перед смертью не надышишься.

— Не робей, — смягчил резкость кореша другой сталинградец, — ты человек выученный. Главное, не будь лопухом.

Я посчитал, что к встрече с войной сделал все, что в моих силах. Осталось дождаться экзамена.

Экзамен наступил не сразу — не было мин. Наконец вечером привезли мины, и наутро первая в жизни боевая стрельба моим взводом в составе роты.

Я извелся, дожидаясь утра.

Разбудили к завтраку. Что пил из котелка, не понял. Главное — когда же... И вот оно!

Звенели стволы. Громче них, подхватывая команды ротного, звенел мой голос:

— Правее ноль десять! Огонь! Левее ноль-ноль семь! Огонь!

В пороховом дыму сновали бойцы. Праздник!

Вдруг все оборвалось. Стало слышно, как заливаются немецкие пулеметы.

Праздник рассыпался. Его и не было. Мины пролетели впустую. Батальон залег — наступление сорвалось.

Начался скандал. Комбат “вмазал” Артамонову, командиру роты. Тот разрядился на взводных: они “правили бал” на OП, они его и провалили. Говорили мне: “Не будь лопухом!” Но я и представить не мог, что опытные бойцы могут у одного миномета чуть-чуть недовернуть, у другого прозевать, а из третьего ахнуть не туда.

Козлов и Мясоедов командовали взводами месяц. Я принял свой на выходе. Знакомился на марше. Ни одного занятия. После марша с ходу сунули

в бой, как стрелков, и неделю воевали без минометов — не было мин. Вечером старшина привез мины. С рассветом открыли огонь. За неудачу должны отвечать Артамонов с Козловым и Мясоедовым. При чем тут я?!

А куда денешься? Вывел взвод на OП — отвечай. Артамонов матерился,

я размышлял о подчиненных: “Что теперь с ними делать?”

Понять, почему такое произошло, было несложно. Когда дивизию (ее остатки) после боев на Курской дуге приводили в тылу “в божеский вид”, минометная рота так “погуляла”, что еще не пришла в себя.

А как было им, чудом уцелевшим возле несчастной деревушки Гнилец, нахлебавшись дыма горящих танков — черного от наших, серого от немецких, не расслабиться?