Либертарианство: История, принципы, политика
Шрифт:
Какую цену платит общество за то, что государство берет на себя выполнение все большего числа задач, которые раньше выполняли сами люди и локальные сообщества? Токвиль предупреждал нас о том, что могло случиться:
После того как все граждане поочередно пройдут через крепкие объятия правителя и он вылепит из них то, что ему необходимо, он простирает свои могучие длани на общество в целом. Он покрывает его сетью мелких, витиеватых, единообразных законов, которые мешают наиболее оригинальным умам и крепким душам вознестись над толпой. Он не сокрушает волю людей, но размягчает ее, сгибает и направляет; он редко понуждает к действию, но постоянно сопротивляется тому, чтобы кто-то действовал по своей инициативе; он ничего не разрушает, но препятствует рождению нового; он не тиранит, но мешает, подавляет, нервирует, гасит, оглупляет и превращает в конце концов весь народ в стадо пугливых и трудолюбивых животных, пастырем которых выступает правительство.
Как пишет Чарльз Мюррей: “Когда государство забирает какую-либо из ключевых функций локальных сообществ, оно обескровливает источник жизненной силы не только этой конкретной функции, но и многих других”. Культивируется отношение “пусть государство позаботится об этом”.
В книге “В поисках: о счастье и хорошем правительстве” Мюррей показывает, что надежды на государство на самом деле являются субститутом частных действий. С 1940-х по 1964 год доля доходов, направляемая американцами на благотворительные цели, выросла, причем вполне ожидаемо — в силу того, что доходы росли и люди, вероятно, чувствовали, что могут сделать для других больше. “Затем неожиданно, где-то в 1964–1965 годах, в разгар экономического бума, эта устойчивая тенденция обратилась вспять”. Хотя доходы продолжали расти (значительное замедление экономического роста началось лишь примерно в 1973 году), доля дохода, направляемая на благотворительность, снизилась. В 1981 году во время рецессии тенденция внезапно изменилась, и пожертвования в процентном отношении к доходам резко возросли. Что же случилось? Мюррей предполагает, что, когда в 1964–1965 годах президент Линдон Джонсон провозгласил программу Великого общества, заявив, что федеральное правительство будет проводить политику войны с бедностью, люди могли просто решить, что их личные пожертвования уже не столь актуальны. Затем в 1981 году в должность президента вступил Рональд Рейган, обещавший сократить государственные расходы; возможно, люди тогда подумали, что если государство не собирается помогать бедным, то этим должны заняться они.
Формирование характера
Экспансионистское правительство разрушает не только институты и стимулы для благотворительной деятельности — оно губительно для морали, необходимой как в гражданском обществе, так и для свободы в рамках закона. “Буржуазные добродетели” — труд, бережливость, трезвость, благоразумие, верность, уверенность в своих силах и забота о своей репутации — развивались и сохранялись, поскольку они необходимы для прогресса общества, где на пищу и кров нужно зарабатывать и люди сами отвечают за свое преуспеяние. Государство мало чем может помочь людям взрастить эти добродетели, однако в его силах расшатать их своими действиями. Как пишет Дэвид Фрум в книге Dead Right:
Зачем быть бережливым, когда ваша старость и медицинское обслуживание обеспечены вне зависимости от того, сколько вы распутничали в юности? Зачем быть благоразумным, когда государство страхует ваши банковские вклады, предоставляет вам новый дом вместо погубленного наводнением, закупает всю пшеницу, которую вы можете вырастить, и спасает вас, когда за рубежом вы оказываетесь в зоне боевых действий? Зачем быть усердным, когда половину ваших доходов у вас отнимают и отдают лентяям? Зачем быть трезвенником, когда налогоплательщики оплачивают клиники, готовые лечить вас от пристрастия к алкоголю, как только вы наконец устанете от него?
Подытоживая воздействие государства на характер человека, Фрум пишет, что государство “освобождает человека от ограничений, наложенных на него ограниченными ресурсами, религиозным страхом, общественным порицанием, риском заболеть или потерпеть личную катастрофу”. Считается, что цель либертарианства — освобождение человека, и это действительно так; но освобождение человека от искусственных, принудительных ограничений, накладываемых на его действия. Либертарианцы никогда не предлагали “освободить” людей от реальности мира, от обязательства платить за избранный путь и нести ответственность за последствия своих собственных действий. С моральной точки зрения люди должны быть свободны в выборе собственных решений, они должны добиваться успеха или терпеть неудачу в соответствии со своим выбором. С практической точки зрения, как указывает Фрум, когда мы защищаем людей от последствий их действий, то получаем общество, где преобладает не бережливость, трезвость, прилежание, уверенность в своих силах и благоразумие, а распутство, невоздержанность, зависимость и безразличие к последствиям.
Возвращаясь к образу, с которого начиналась глава 4, — возможность получать наличные и брать в аренду автомобили по всему миру, — можно сказать, что человеческая потребность в сотрудничестве помогла создать обширные и сложные сети доверия, кредита и обмена. Чтобы такие сети функционировали, требуется несколько условий: готовность со стороны большей части людей сотрудничать с другими и выполнять свои обещания, свобода отказываться вести дела с теми, кто не выполняет свои обязательства, правовая система, обеспечивающая принудительное выполнение договоров, и рыночная экономика, позволяющая производить и обменивать товары и услуги на основе защищенных прав собственности и согласия людей. Такая система позволяет людям создавать многоликое и сложное гражданское общество, способное удовлетворять невероятное разнообразие потребностей.
Глава 8. Рыночный процесс
Приходя в супермаркет, я сталкиваюсь с изобилием продуктов — от молока и хлеба до пиццы Wolfgang Puck's Spago и свежих киви из Новой Зеландии. На полках среднего супермаркета сегодня представлено около 30 000 наименований товаров — в два раза больше, чем всего 10 лет назад. Подобно большинству покупателей, я принимаю окружающее меня изобилие как должное. Стоя посреди этого гастрономического великолепия, я недовольно ворчу: “Не могу поверить, в этой убогой лавке нет диетической вишневой коки без кофеина в 12-унцевых банках!”
Как такое чудо вообще возможно? Как получается, что я, не способный отыскать ферму и с картой, могу пойти в магазин в любое время дня или ночи в полной уверенности, что найду нужные продукты в удобной упаковке и готовыми к покупке? Кто планирует это сложное предприятие?
Главный секрет, конечно же, как раз в том, что его никто не планирует, более того, никто и не смог бы его спланировать. Современный супермаркет — всего лишь рядовой, но совершенно поразительный пример бесконечно сложного спонтанного порядка, известного как свободный рынок.
Рынок возникает благодаря тому, что, во-первых, в сотрудничестве с другими люди могут добиться большего, чем по отдельности, и, во-вторых, мы способны это осознать. Если бы человек разумный был видом, для которого сотрудничество не было более продуктивным, чем работа в одиночестве, или если бы мы не могли разглядеть преимущества сотрудничества, мы бы не только оставались изолированными и атомистичными, но и, как объясняет Людвиг фон Мизес: “Любой человек был бы вынужден видеть во всех остальных людях своих врагов; его стремление удовлетворить собственные аппетиты ввергло бы его в состояние острого конфликта со всеми соседями”. Без возможности получить взаимную выгоду от сотрудничества и разделения труда ни чувство сострадания, ни дружба, ни сам рыночный порядок возникнуть не могли. Те, кто говорит, что люди “созданы для сотрудничества, а не для конкуренции”, не понимают, что рынок и есть сотрудничество.
Экономист Пол Хейне сравнивает планирование со спонтанным порядком, прибегая к такому образу. В районе залива Сан-Франциско существует три крупных аэропорта. Из них ежедневно взлетают тысячи самолетов, и каждый направляется по своему маршруту. Соблюдать график взлета и посадки такого большого количества самолетов, не допуская столкновений, невероятно сложно, так что систему управления воздушным движением без преувеличения можно назвать чудом сложной организации. Однако ежедневно в районе залива люди совершают тысячи поездок на автомобилях, причем у этих поездок гораздо более индивидуальные пункты отправления, назначения и “полетные листы”. Эта система — координация миллионов автомобильных поездок — слишком сложна, и никакая система управления движением с ней не справится; поэтому мы должны позволить ей работать спонтанно, в рамках небольшого числа конкретных правил: ехать по правой стороне, останавливаться у светофоров, уступать дорогу при левом повороте. Конечно, случаются аварии и пробки — хотя проблем было бы меньше, если б дороги строились и эксплуатировались в соответствии с рыночными принципами, — но главное в том, что планировать и постоянно координировать все автомобильные поездки просто-напросто невозможно. Таким образом, в противоположность первоначальному впечатлению планироваться должны именно менее сложные системы, а более сложные должны развиваться спонтанно.
Многие признают необходимость рынков и при этом продолжают считать, что в них есть что-то неуловимо аморальное. Они боятся порождаемого рынком неравенства или не могут согласиться с тем, что на рынке бал правит личный интерес. Рынки иногда называют “жестокими” или “беспощадными”. Однако, как будет показано в этой главе, рынки не просто необходимы для экономического прогресса, — они более консенсуальны и порождают большие добродетели и равенство, чем государственное принуждение.