Чтение онлайн

 - От этих трубок и склянок веет теплом. Ты любил это место, мастер?

 - Ну, признаться, мне нравилось работать здесь, да и все эти вещи достались мне при интересных обстоятельствах. Пожалуй, любил.

 - Тут очень уютно, тихо. Все здесь помнит твои пальцы, твое дыхание. Словно сад, выращенный одиноким садовником.

 -Ну, право, ты преувеличиваешь. В конце концов, это была всего лишь игра…

 - Всего лишь игра… Знаешь, а они надеются, что ты вернешься.

 - Колбы и порошки?

 - Я могу рассказать тебе историю каждой вещи на этом столе, и у всех есть общая черта — ты достал их из забвения: нашел, купил, выменял…украл оттуда, где у них не было будущего. Они благодарны.

 - Это же вещи, Соусейсеки, как они могут что–то чувствовать?

 - Вещь остается мертвой до тех пор, пока никому не нужна. Или ты считаешь, что если им не дано говорить, то они не живы?

 - Сложно поверить.

 - Привыкай, мастер. Ты ведь много знаешь о мире, вот только верить самому себе отказываешься.

 Я провел пальцем по пузатой склянке и тысячи пылинок заплясали в косых лучах света. Соусейсеки, кукла из чужого мира, открывающая мне глаза, не была ли ты такой же игрушкой для своего создателя, как для меня эта утварь и записи? Как иначе объяснить то, с какой легкостью он заставил вас рисковать собой в сражениях друг с другом ради призрачного идеала? И не игрушки ли все мы для нашего Мастера?

 Я стоял у плиты, наблюдая, как плавится в тигле металл. На столе стояли наскоро выдавленные в песке формочки, рядом валялась толстая рукавица и горка свинцовых слитков — из старых запасов.

 - Что ты делаешь, мастер? — спросила Соусейсеки, до этого просто наблюдавшая за приготовлениями.

 - Отолью пару десятков пластинок.

 - Для чего?

 - Надену на руки и на ноги, прибавляя по одной каждую неделю.

 - Но в чем смысл?

 - Чтобы стать сильнее.

 - Разве оковы придают сил?

 - Я буду двигаться, а их вес заставит мускулы расти и крепчать, и прибавляя его, получится тренироваться все время.

 - Мастер… Разве ты не понял еще, что в сердце сил вдесятеро больше, чем в руках или ногах? До тех пор, пока ты боишься, и сил быка не будет достаточно, чтобы победить.

 - Но чтобы перестать бояться, я должен стать сильнее, не правда ли?

 - Ты странно воспринимаешь силу. Нужны ли тебе мышцы во сне? Помнишь ли ты, как оживила тебя малая толика сил моей Розы?

 - Соусейсеки, но что другое я могу сделать, чтобы стать лучше? Мне не по душе роль батарейки, я должен знать, что сумею тебе помочь — а за пределами своего сна я бесполезен.

 - Я не хочу ломать твою жизнь. Ты ведь не останешься со мной навсегда, ты нужен другим…

 - Если дело только в этом, то можешь не беспокоиться. У меня нет будущего в этом мире, а если ты не откажешься, мы можем идти дальше вместе…до конца.

 - У меня никогда не было такого медиума.

 - Все когда–нибудь случается впервые, Соу. Так ты научишь меня?

 Соусейсеки посмотрела мне в глаза, и видно было, что нечто в ней изменилось. Кажется, я знал этот взгляд, в котором смешались решимость и фатализм.

 - Будет нелегко. Но я дам ответы на многие вопросы, мастер. И подскажу, где искать остальные.

 Страх может грызть изнутри, может лишать рассудка паникой или сковывать тело параличом. Страх живет в каждом, от величайшего храбреца до последнего труса. Но в то время как храбрый думает о победе, а хитрый о бегстве или ударе в спину, трус переживает поражение. Проигрывает, даже не вступая в бой, заранее. Мне следовало научиться думать иначе — это был первый урок Соусейсеки.

 Мы стояли под сводами мрачного зала, где потолок терялся в сумерках, а тусклый свет факелов выхватывал детали сложных узоров свисавших со стен штандартов.

 Я не знал назначения этого места, но это был не мой сон — реальность не поддавалась приказам. Н–поле? Возможно. Но почему я не заметил перехода?

 Из темноты раздались тяжелые шаги. Я обернулся к Соусейсеки — но ее уже не было рядом.

 - Соусейсеки!, — позвал я, но никто не ответил.Мне вдруг стало очень неуютно. Где же она? И шаги все ближе — неторопливые, словно шаги самой смерти.

 - Соусейсеки! Ответь же!

 Из темноты появился силуэт шагавшего — приземистый, массивный, проросший корнями сквозь висящее на нем тряпьё. При каждом шаге от него отваливались комья земли — словно пень срубленного дуба выкопался из земли, чтобы отомстить дровосекам. Отвратительно низко, почти на уровне груди из лохмотьев выглядывало лицо — изрытое морщинами, словно кора, с мерцающими глазами–гнилушками и сучком вместо носа. Леший. Им пугала меня бабушка, когда я не хотел есть.

 «Не будешь есть кашу, придет за ней леший. Кашу съест, а потом и тебя с ней заодно».

 Мороз пробрал меня от одного этого воспоминания, и с самыми грязными ругательствами в адрес каши, лешего, бабушки и авторов книг о детском питании я побежал прочь от этой сырой, трухлявой, ненасытной мерзости.

 Долго бежать не пришлось — впереди появилась какая–то тень, в которой можно было узнать спину того самого лешего. Я бежал по кругу!

 - Соусейсеки! Вытащи меня отсюда! Где я, черт подери?!

 - Ты в моем Н–поле.

 Голос шел со всех сторон сразу, и гулкое эхо разнеслось по галерее. Леший тоже услышал меня и уже успел подойти довольно близко.

 - Откуда здесь эта дрянь, Соусейсеки? Выпусти меня!

 - Он жил в тебе очень давно, я лишь выпустила его наружу.

 - И что мне с ним делать? Он же меня сожрет!

 - Так не дай ему это сделать.

 - Чтоб тебе треснуть, мер..

 Тяжелый удар выбил воздух у меня из легких, сбил с ног и швырнул на пол. Леший был быстрее, чем казался. Я едва успел подняться на четвереньки, как снова оказался на полу, а в груди словно разорвалась граната. «Он же забьет меня» — мелькнула мысль, и крик ужаса заметался над невидимым потолком.

 Леший занес лапу для следующего удара, но я успел откатиться. Во рту был соленый привкус крови, кружилась голова. От очередного удара я спрятался за колонной и осколки камня оцарапали мне лицо. Думать, думать, думать. Как же, подумаешь тут, когда за тобой охотится пень–переросток!

 Идея пришла довольно быстро. Метнувшись в сторону от загребущей лапы, я сдернул со стены неожиданно легко поддавшийся штандарт и накинул его на лешего, когда тот заглянул за колонну. У пенька не хватило ума разорвать или снять тряпку, и он вертелся на месте, бестолково размахивая корявыми ручищами.