Чтение онлайн

Карл сразу же отказался от всех, даже самых невинных, развлечений молодости. Начав военные приготовления, он стал вести совершенно иной образ жизни, от которого затем не отступал ни на йоту. Вдохновляемый примерами Александра и Цезаря, Карл пожелал во всем походить на этих завоевателей, за исключением их пороков. Он отказался от всяческого великолепия, удовольствий и отдыха, стол его был ограничен величайшей умеренностью. Он полюбил простоту в нарядах и одевался как простой солдат. Его подозревали в склонности к одной из придворных дам, хотя неизвестно, так ли это было на самом деле. Мы знаем только, что он навсегда отказался от женщин и не от одного лишь опасения попасть под их влияние, но и ради того, чтобы подать пример своим солдатам, которых он хотел содержать в величайшей строгости. Но, быть может, и руководило им тщеславное желание стать единственным из королей, победившим столь властное влечение человеческой натуры. Также решился он до конца жизни воздерживаться и от употребления вина. Некоторые говорили, будто поступил он так лишь ради того, чтобы во всем победить природу и присовокупить еще одну добродетель к своей славе героя. Но, по мнению большинства, он хотел подобным образом наказать себя за прежние излишества и тот афронт, который учинил как-то раз за столом в присутствии своей матушки по отношению к некоей женщине. Если так оно и было на самом деле, то подобное самонаказание и добровольное пожизненное воздержание — образцы героизма, достойные не меньшего восхищения, чем и другие его подвиги.

Первым, кто замыслил гибель юного шведского короля и решил воспользоваться его молодостью, был кузен Карла, датский король Фридерик IV, только что вступивший на трон. Этот монарх унаследовал территориальные претензии своего отца на земли Голштинии и Шлезвига, правил самодержавно и не опирался на мнения совета или придворных, единолично принимал решения об участии в войнах или заключал мирные договоры. Не обремененный систематическим образованием и воспитанием, он любил роскошь, придворные увеселения, красивых женщин и создал блистательный придворный штат. В то же время он был трудолюбив, деятелен, хозяйствовал умно и осмотрительно, способствовал развитию промышленности и поощрял просвещение.

Собственным решением он вступил в Северную войну в конце 1699 года, но уже через несколько месяцев Карл XII высадился под стенами датской столицы, и Фридерик IV поспешил заключить мир. Еще не вступив в войну, русский царь остался без союзника, на которого возлагал большие надежды.

Подавление оппозиции

Но это будет в конце года, а пока воодушевленный Петр мчится в Москву, разбираться со стрельцами.

Стрельцы участвовали в обоих Азовских походах: в первый из них царь призвал двенадцать полков, во второй — тринадцать. К военным походам стрельцы привлекались и раньше, но тогда дело ограничивалось летними месяцами. На зиму они возвращались в Москву и возобновляли привычные занятия торговлей, ремеслом и промыслами. Тем самым кормились их семьи и они сами, люди ратной службы.

После сдачи турками Азова в крепости наряду с солдатскими были оставлены четыре стрелецких полка, в обязанность которых вменялась не столько служба воинская, сколько земляные работы. Стрельцы роптали.

Летом 1697 года стрельцам велено было идти к столице. Во всех полках от этого «стояла радость великая». Однако на пути они получили распоряжение отправиться на западные границы государства, в порубежный город Великие Луки, и быть наготове: польский король просил русской помощи против своевольной шляхты. Вместо долгожданной встречи с семьями их ожидали прозябание в небольшом заштатном городке, голод и нужда. В марте 1698 года 175 стрельцов бежали со службы и обратились к начальнику Стрелецкого приказа князю Ивану Борисовичу Троекурову с покорной просьбой выслушать их жалобы. Князь не пожелал принять челобитную о «бескормице» и своим боярским словом приказал стрельцам вернуться в полки, а их уполномоченных арестовал.

Когда арестованных выводили из боярского дома, толпа решительно настроенных стрельцов отбила товарищей у караула. В стрелецких слободах началось возмущение. Слобожане грозились: «Сделаем, как Стенька Разин сделал!» Под вечер два пьяных стрельца, Чурин и Наумов, ворвались с оружием в Стрелецкий приказ. Они хватались за сабли, стучали кулаками по столу и говорили с судейскими и дьяками «невежливо». Пьяных «воров» после долгого разговора обезоружили и связали караульные, но один из схваченных стрельцов через мальчонку-сына сумел передать в московские слободы «слово» подбивать народ сей же час идти в затворенный Кремль.

Назревал серьезный стрелецкий бунт.

Тогда еще не было известно, что бежавшие из Великих Лук стрельцы вошли в тайные сношения с заточенной в Новодевичий монастырь недавней правительницей царевной Софьей. Она жила в монастыре довольно свободно, ездила к сестрам-царевнам, принимала посетителей. После каждой службы в Смоленском соборе вокруг нее собирались богатые и знатные люди.

Оставшийся за царя князь-кесарь Ромодановский немедленно послал за генералом Гордоном, чей солдатский полк был расквартирован в Бутырках. Вместе они 4 апреля уладили конфликт со стрельцами и положили им вернуться в Великие Луки. Стрельцы уходили с оружием, чем-то ободренные. Задним числом объясняли их бодрость вселявшим надежду ответом царевны Софьи — она якобы обещала им свою поддержку. Этот слух передавали из уст в уста, на него ссылались для оправдания последующих репрессий, но документальных свидетельств, что осторожная правительница давала какие-то обещания стрельцам, обнаружить не удалось.

Петр остался крайне недовольным результатами проведенного расследования и приказал вновь возбудить розыск. Ему во что бы то ни стало требовалось найти следы участия в мятеже единокровной сестры Софьи и уличить ее в государственной измене.

Заодно получило разрешение и еще одно семейное дело.

Решение о разводе с Евдокией возникло еще до отправления Великого посольства и окрепло во время пребывания Петра в Европе. Тихон Никитич Стрешнев писал в ответ на несохранившееся письмо царя: «…о чем изволил писать к духовнику и ко Льву Кирилловичу и ко мне, мы о том говорили прилежно, чтоб учинить во свободе, и она упрямитца. Только надо еще отписать к духовнику, покрепче и не однова, чтоб гораздо говорил; а мы духовнику и самой станем и еще говорить почасту».

Во время своего европейского вояжа Петр вел оживленную переписку с Ромодановским и со своей любимой сестрой Натальей, но ни разу не написал Евдокии. Как бы ни мечтала забытая царица о счастливом воссоединении с мужем после завершения его непонятного путешествия, разлука не сотворила чуда. И. Г. Корб записал в своем «Дневнике путешествия в Московию», что царь не пожелал остановиться в Кремлевском дворце, а, «посетив с необычной для его величества любезностью несколько домов, которые он отличал перед прочими неоднократными знаками своей милости, он удалился в Преображенское и предался там отдохновению и сну среди своих солдат». Евдокия в парадном царском одеянии, набеленная и нарумяненная, с большой свитой встречала его на крыльце царицыного терема. Несколько часов она простояла в окружении зевак в напрасном и мучительном ожидании.

Среди «нескольких домов, которые он отличал перед прочими», конечно же, был дом Анны Монс. Двадцатимесячная разлука, мелькание новых лиц и смена впечатлений не охладили его чувств к этой женщине. Более того, его привязанность к ней усилилась. Может быть, он поневоле сравнивал Анну со своекорыстными европейскими дамами и находил в ней бесконечно больше прямодушия, достоинства, искренности. «Крайне удивительно, — писал посол Священной Римской империи любознательный Христофор Игнатий Гвариент, — что царь, против всякого ожидания, после столь долговременного отсутствия еще одержим прежней страстью: он тотчас по приезде в Москву посетил немку Монс».

Сторонники тезиса «После — значит, вследствии[13] обвиняли Анну в том, что она подсказала ему идею лишить москвитян бороды. Ведь именно после проведенной с ней ночи он устроил обрезание бород. Но в деле преобразований царю не требовались ничьи подсказки. Кроме того, Петр примчался к Анне всего на три часа. После бурной встречи он оставил бедную женщину в беспамятстве, ее пришлось отливать водой. Вряд ли у нее явилась возможность внушить любовнику за эти три часа крамольную мысль о бородах.

У самого Петра борода росла плохо, усы были жидковаты. Он не имел оснований дорожить растительностью на лице, которую холили и которой гордились россияне. А раз нет бороды у царя, значит, нечего иметь ее и его приближенным.

Вот такими простыми причинами можно объяснить «великое» новшество Петра в области брадобрития.

Законную жену Петр не хотел видеть даже как мать своего ребенка. Три дня несчастная царица провела в страшном напряжении перед встречей с мужем. Наконец, он приказал доставить ее в дом дьяка Андрея Виниуса, куда и явился сам, враждебный, грубый, чужой. Ее традиционная старорусская одежда, примитивная косметика[14], манеры теремной затворницы, казавшиеся ему фальшивыми и слащавыми, раздражали и бесили Петра, вдохнувшего воздух Европы. Евдокии он холодно посоветовал принять постриг.