Чтение онлайн

— Хайль Гитлер! — ответил я.

— Не слишком ли всё хорошо идёт, — пронеслось у меня в голове, — то ли такое стечение обстоятельств, то ли революции нужны новые кадры и новые маршалы, но как ты будешь защищать интересы России, если окажешься на верхушке иерархии? Не крикнешь же: всем стоять! Разворачиваемся на сто восемьдесят градусов и всей НСДАП записываемся в ВКП(б). Прибьют. Прибьют, если узнают о тайных связях с НКВД. Так что, что чем усерднее я буду служить Германии, тем больше я смогу помочь своей России. Какой-то парадокс.

Вступление в партию прошло достаточно быстро. Кто никогда не вступал в различные партии, расскажу вкратце. Коллега Шелленберг, член НСДАП с весны 1933 года, билет N 4504508 и СС с этого же времени, билет N 124817 провёл для проформы беседу со мной и написал рекомендацию. Затем я написал заявление в парторганизацию НСДАП с просьбой принять в члены НСДАП, что программу и устав партии знаю, признаю и обязуюсь выполнять, а так же работать в одной из парторганизаций. Затем партсобрание в управлении. Рассмотрение моего заявления. Вопросы. В основном по книге Адольфа Гитлера «Майн кампф». Тут уж я оторвался по полной. Цитировал абзацами, страницами. Достаточно. Человек проверен на практической работе. Предложения? Принять. Голосовали: за — единогласно. Воздержавшихся, против — нет. Затем партком РСХА выдал мне партийный билет, с моей фотографией в эсэсовской форме, завёл на меня учётную карточку члена НСДАП и формуляр, куда заносилось всё, что было известно обо мне. Как дубликат личного дела, только с партийной стороны.

В Германии как-то не принято обмывать важные события, а не то череда пьянок надолго бы вывела из строя далеко не самую худшую часть гестапо. Зато в России чиновничья жизнь напоминает нескончаемую череду пьянок начальников и подчинённых по праздничным дням, юбилеям, тезоименитствам и дням рождений.

Мне выделили отдельный кабинет недалеко от Мюллера, и по всем вопросам я докладывал только ему.

— Вот вы и член партии, коллега Казен, — сказал он в конце 1940 года, — только что фюрер подписал директиву об утверждении плана войны с СССР. Сейчас все ваши связи будут нужны как никогда. И займитесь инспекцией вопроса, как наши коллеги из абвера используют националистические элементы для будущей кампании.

— Понял, будет сделано, — сказал я, — на какой срок намечена реализация плана?

— На какой срок, — улыбнулся шеф, — этого, пока не знает никто, даже фюрер. Всё будет определяться обстоятельствами и обстановкой. Но мне кажется, что с этим дело нельзя затягивать. Когда собираетесь выехать в генерал-губернаторство?

— Думаю выехать сразу после праздников, — сказал я, — буду предлагать создать группу из сотрудников гестапо и абвера для комплексной работы по этому вопросу.

— Поддерживаю, — сказал Мюллер.

На праздники я поехал к родственникам и заехал в Либенхалле. Кэтрин была уже настоящей деревенской девушкой. Старушка нарадоваться на неё не могла. И я решил оставить Кэтрин в деревне. Буду сам приезжать сюда, чем возиться с рацией в большом городе. Первый сеанс радиосвязи состоялся. Сообщение было кратким.

Всё. Двадцать секунд. Вряд ли кто запеленгует. Ответ пришёл через день.

Не поддаваться, так не поддаваться. Я своё предназначение выполнил. Предупредил. Верите — принимайте меры. Не верите — ваше дело. Мы же не в игрушки играем, верю, не верю. И я не на базаре узнал об этом.

Краков встретил нас чистым солнцем и морозной погодой. Проинспектировали две школы абвера. Люди работают с военным размахом. Главе абвера адмиралу Канарису попеняли за преувеличение сил СССР и посоветовали более активно взяться за обеспечение наступательных действий, чем он сейчас и занимался.

Я шёл в гостиницу, помахивая веточкой вербы, как вдруг сзади раздался голос:

— За родину! За Сталина!

Последнее, что я услышал, был звук нескольких пистолетных выстрелов.

— С прибытием, господин майор! — Надо мной стоял военный врач в белом халате и улыбался.

— Куда я прибыл? — спросил я, с трудом разлепив губы.

— На этот свет, господин майор, — сказал врач.

Возможно, что я уже свыкся с моей новой шкурой, потому что меня раздражало, когда армейские чины называли меня майором. Штурмбанфюрер соответствует майору, но он никогда не будет равен майору. Он всегда выше. Как сотрудники ЧК-НКВД в Красной Армии. Звание сержант, а знаки различия офицерские. Так-то вот.

Кто же в меня стрелял? Поляки. Могли и поляки. Могли, но уж они за Сталина горой не стоят. Хотели спровоцировать войну с СССР? Глупости. В это никто не поверит и вообще, майоры это маленькие сошки, из-за которых войны не начинают. Польские коммунисты? У польских коммунистов нынешний лозунг такой же, как и у некоммунистов — «Ещё Польска не сгинела». Хотели бы пристрелить, то стрельнули и убрались бы восвояси, не оставляя следов. Тем более с коммунистическими лозунгами. Оуновцы исключаются из этого списка. Они с немцев пылинки сдувают, сапоги чистят, лишь бы мы им Украину на блюдечке преподнесли. Мы вам её преподнесём. Потом скажете спасибо за то, что разрешим вам в холуях у нас работать. Что-то я уже как настоящий немец и фашист заговорил. А кем мне ещё говорить, если у меня в спине три пули, причём две смертельные и пущены они были за родину, за Сталина? Я не хочу делать лезущий на язык вывод, но сама действительность заставляет делать это.

Мюллер говорил, что система сыска в СССР поставлена намного лучше, чем в Германии. Немцев связывают многие законы и традиции, а русских не связывает ничего. Немцы дорожат каждым немцем, а у русских людей много, миллион вправо, миллион влево, миллион в лагерь, миллион на плаху, никто и не заметит этого. Все пойдут дальше, просто «отряд не заметит потери бойца и яблочко-песню споёт до конца». При всеобъемлющей системе безопасности неподчинение законам чревато массовыми репрессиями, подобно инквизиции. А репрессии могут поглотить и того, кто их начал. Был у русских Ежов, и были «ежовы рукавицы». Где он и где его рукавицы? Сгинул вместе с рукавицами. Расстреляли. И Сталин не вечен. И Берия. Их тоже поглотит система, созданная ими.

Чем закончил врач Гильотен, по чертежу которого был сделан свободно падающий тяжёлый косой нож, названный по его имени гильотиной? Гильотиной? К сожалению, нет. Он — просто исключение из правила, хотя был личным другом Робеспьера и Марата. Не рой другим яму, сам в неё и провалишься. Зато все родственники страдали от его предложения до такой степени, что вынуждены были сменить фамилию. А это не лучше гильотинирования — не иметь собственного имени, а прятаться за чужим из-за кого-то из предков, морально гильотинировавшего весь последующий род.

Второе. По данным абвера, у нас очень много агентуры в России. Приобреталась она ещё в дореволюционное время. Большевики и меньшевики притулялись к тому, кто им сочувствовал и деньгами помогал. Второй отдел Генштаба знал, как можно деньги вложить с растущими каждый год процентами. И сейчас многие люди, которые занимают высокие посты, числятся по линии военной разведки, только вряд ли они будут работать на Германию. А это и не надо. Они сделали то, что от них требовалось, и сейчас они помогают уже тем, что они есть и что они большие персоны.