Чтение онлайн

Прошел месяц. Весь подъезд не моется. В унитазе тоже не смывают. Да и зубы, в общем-то, не чистят. А как, спрашивается? Пол помыть – и то не получается. Начинают понемножечку привыкать. Самые отчаянные пишут письмо в прокуратуру, дескать, призовите соседа к порядку! Получают хладнокровный ответ: что-то о священном, неотъемлемом праве на неприкосновенность жилища.

Пришли к нам сдаваться.

Созвонился с прокуратурой. Сказали, что это второй случай. Подсказали ход.

Маленкин позвонил упрямцу. Он говорит:

– Вас знаю, Женю знаю, уважаю. Но дверь сантехникам не открою! И соседи пусть больше не подходят!

Маленкин спрашивает:

– Почему?!

– Потому, что я на них обиделся! Зачем они обзывались?

Но соседи еще не такие бывают.

Люди купили у застройщика квартиры на четвертом этаже, причем те, кто покупал на первых трех этажах, заселились нормально. А те, кто купил на четвертом этаже, – помещения еще не были введены в эксплуатацию, а застройщик попал под банкротство. Жителям первых трех этажей сказали, что если люди не успеют на четвертый этаж заселиться, то этот четвертый этаж по праву достанется жителям первых трех. И, представляете, они не дают соседям на четвертый этаж заселиться. Обрезают провода, толкают спички в замки, выживают любым способом. А те, кто с четвертого этажа и купил эти квартиры, не ожидали от соседей такой подлости и просто плачут. Вот так вот. Удивительные люди! Чужой четвертый этаж дороже вечной жизни.

Жители недавно обратились. Опалихинская – Черепанова, там между домами еще в восемьдесят седьмом аллея была заложена, а потом люди еще яблонь сами насадили. И красиво так у них получилось и ладно… Вдруг – не из тучи гром! – какие-то злые люди стали ставить бетонный забор. Мы тут, говорят, будем развлекательный центр строить. О, как обрадовали! Жители возмутились, собрали восемьсот пятьдесят подписей против строительства и пришли ко мне. А мне точечная застройка, она же «уплотнительная», претит как явление. Потому что людям жизнь отравляет. К тому же, я считаю, на территории промышленного города нельзя трогать ни одно дерево. Я, естественно, включился в работу, а жителей предупредил, что стройку остановить можно, но только до того момента, пока она не началась. Если из земли поднялся хоть один этаж, стройку уже никто не остановит.

И вот люди с горящими глазами принялись отстаивать свой сквер. Застройщик тоже активизировался. Он эту площадку купил и в полном своем праве. Строители подъезжают с охраной, жители окрестных домов тут же вываливают на улицу, ну и дошло там чуть ли уже не до рукопашной. Дима Головин, депутат, туда помчался. Приезжает и говорит: «Беда, там все всерьез! Надо бумагу какую-то, жителей успокоить и застройщикам показать. И в районный отдел полиции тоже надо, чтобы выехали, кровопролития не допустили». Звоню главному архитектору города, говорю: «Михаил Борисович, что там у нас по Опалихинской?» Говорит: «Все нормально, провели совещание, там куча вопросов, принято решение о приостановлении всех работ, так что решение есть, официально принятое». Я тут же написал об этом жителям и начальнику ОП, и Дима тут же увез. И все решилось мирно, никто никого не побил, подъемный кран не сожгли и яблони не переломали. Я сижу такой довольный, все-таки сумели людям помочь.

Дмитрий Головин, простодушный человек, выложил всю эту историю в фейсбуке. А потом кто-то из журналистов настрочил статейку, по сути донос, причем понимая, что делает. Я-то такого не читаю, а прокурорские любят. И вот пришло грозное требование из прокуратуры: немедленно объясниться, поскольку в СМИ появилась публикация. Мне, чтобы что-то объяснить, надо сначала прочитать, но поскольку я человек брезгливый и всякое говно не читаю, в отличие от них, то и объяснять мне нечего. И читать это я не стану ни при каких обстоятельствах, даже по требованию суда. Завтра на заборе что-нибудь напишут, и прокурорские снова прибегут и объяснения потребуют. Государево око! До уровня мышей. Самим-то не совестно?

И вот вчера приехал строгий прокурор и целый час меня опрашивал, насколько понимаю: ведут проверку по доносу, размещенному в СМИ, в целях наковырять превышение полномочий. При возбуждении уголовного дела и обвинительном приговоре следует отрешение от должности, вот и суетятся. Я для себя уже давно уяснил: для того чтобы не превышать должностные полномочия, есть только один способ – ничего не делать. Мне кажется, что они этого и добиваются.

Вот пример. Пришла на прием бабуля под восемьдесят, плачет: кто-то перерезал провода, и сидит она несколько дней без света. Даже обращение не стали принимать, поехали да сделали. Теперь думаю: точно превышение. Интересно, потянет на статью?

PS. Через четыре года женщина с Опалихинской зашла, улыбается и говорит: «Все нормально, яблони зацвели». И я всю эту историю вспомнил.

Осенью две тысячи седьмого года к нам пришел совершенно подавленный парень с ЖБИ. Когда-то его мать заняла триста тысяч рублей у одного человека, который, пользуясь случаем, попытался отжать у нее квартиру. Угрозами и шантажом он добился от женщины дарственной. Потом выкинул ее вместе с сыном из квартиры и стал там жить. Женщина пошла по всем инстанциям и через некоторое время ее нашли убитой. Сын похоронил мать и тоже попытался вернуть квартиру. Ему разбили голову топором в подъезде, еле выжил. И он, став на ноги, пришел к нам. А мне оставалось быть депутатом до декабря.

У меня была помощница Ольга Казимировна, очень спокойная и структурированная женщина. Я посадил их с Димой, натуральным бомжом, и сказал ей: «Ольга Казимировна, для меня это дело принципиальное, давайте попытаемся восстановить справедливость». Мы все просчитали, сделали несколько серьезных депутатских запросов, подняли всех, и дело стронулось, я сделал все, что мог, но срок моих депутатских полномочий закончился, на меня навалилась другая жизнь, и я потерял этого парня из виду.

И вот две недели назад веду прием, заходит повзрослевшая Ольга Казимировна, я обрадовался и говорю:

– Ольга Казимировна, привет!

Она отвечает:

– Я по делу. Мы же с Димой суд выиграли. Отвоевали квартиру. И сейчас у нас задача – туда его вселить. Есть решение суда.

– Ну, давайте попробуем помочь. А когда решение суда вступило в силу?

– Еще в две тысячи десятом.

– И что, вот так четыре года судебные приставы не могут вселить человека в его квартиру?!

– Ну видишь, не получается.

А надо сказать, что Дима этот – человек безобидный да еще и жизнью придавленный. Таких, как он, каждый обидеть норовит. Ну, в общем, мы ввязались. Степа стал заниматься и просто звонками договорился с судебными приставами, и парня вселили в его квартиру, которую отняли двенадцать лет назад. Все получилось.

А я потом спросил:

– Ольга Казимировна, как так получилось, что вы семь лет это дело вели?

Она удивленно посмотрела на меня и говорит:

– Женя, так ты же сам мне сказал, что это дело очень важное и его надо довести до конца.

И у меня аж комок к горлу подкатил, как будто только что прочитал «Честное слово» Пантелеева и понял, что это я забыл маленького мальчика на посту.

Ближе к вечеру пришла женщина, тридцать шестого года рождения, семьдесят восемь лет. Жила в селе Софиевка в Днепропетровской области. Помнит, как пришли немцы, все горело вокруг. Почему-то перед немцами шли полчища крыс потоком, как река текла. Видимо бои вспугнули. Жили под немцами, помнит в деталях – голод, голод, голод. Всю жизнь боялась голода. Мать убили. Помнит, как немцы уходили восьмого октября сорок третьего года, был страшный снегопад, и они бежали по грудь в снегу. На голову надевали кальсоны и штанины заматывали на шее.

Зовут ее Клавдия Ивановна. Детей нет. Еще маленькая, когда все горело вокруг и волосы трещали, разбила тонкий лед и сидела по горло в ледяном пруду, чтоб не сгореть. Догадалась. Мужу за восемьдесят. На двоих пенсии двадцать тысяч. Ни на что не жалуются. Льготами не пользуются и никогда ничего ни у кого не просили. Живут за счет сада, ездят с апреля и до октября. И вот просто стало дорого ездить в Решеты.

Вслед за ней вошла хорошо одетая женщина. Жила одна в трешке, а дочь ее в своем доме, который ей достался от бабушки с дедушкой. Дом сгорел. Застрахован не был. Дочь с двумя детьми переехала к ней. И вот она пришла просить, чтобы город дал им квартиру. Я ей сразу сказал, что шансов нет. Она долго настаивала, объясняла, что им не хватает места. При этом внучке двадцать четыре, а внуку тридцать два. Она продолжала на меня давить, а я глаза отвел и тупо слушал.