Чтение онлайн

Я внутренне сжалась. Школа — это то место, где он был моим мучителем. Если он начнёт оправдываться, что «это были просто шутки», я встану и уйду, не дослушав до конца.

— Я был дураком, — сказал он, и я не ожидала такой прямоты. — Полным идиотом, который не знал, как иначе привлечь твоё внимание.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала. Я дёргал тебя за косички, прятал твои рисунки, обзывался — всё потому, что не знал, как подойти и сказать, что ты мне нравишься. Что ты нравишься мне с пятого класса, когда ты пришла в школу с двумя косичками и в очках, и я подумал: «Вот она».

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это был какой-то абсурд. Алексей Гаршин, который задирал меня семь лет, говорит, что я ему нравилась?

— Ты врёшь, — вырвалось у меня.

— Нет, — он покачал головой. — Не вру. Я понимаю, что это звучит как оправдание. Но это правда. Я был подростком, который не умел выражать чувства. У меня в семье не было принято говорить о любви, о нежности. Всё, что я умел — это провоцировать, чтобы ты на меня смотрела. Даже если с ненавистью. Лишь бы смотрела.

Я вспомнила все те моменты: как он вырывал у меня дневник и читал оценки на весь класс, как рисовал на доске карикатуры, как однажды бросил мой портфель в лужу. И теперь он говорит, что всё это было… из-за симпатии?

— Это жестоко, — сказала я тихо. — То, что ты делал. Это было жестоко.

— Я знаю, — он опустил глаза. — И я не прошу тебя простить меня прямо сейчас. Я прошу только выслушать. Потому что я хочу, чтобы ты знала: та история, которая была в школе — это не вся история. Я изменился. Или, может быть, стал тем, кем всегда должен был быть. Но мне нужно было семь лет, чтобы это понять.

Я молчала. Пять минут ещё не прошли, но я уже не хотела уходить. Я хотела слышать. Хотела понять.

— Почему лилии? — спросила я. — Почему восьмого марта? Почему так… анонимно?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце сжалось.

— Лилии — твои любимые цветы. Ты говорила об этом в девятом классе на уроке биологии, когда проходили символику цветов. Ты сказала, что лилии — это возрождение и чистота. Я запомнил.

Я не помнила этот урок. Но он запомнил. Семь лет назад.

— Восьмое марта, — продолжил он, — это день, когда я понял, что больше не могу просто наблюдать. Я следил за тобой в социальных сетях, знал, где ты работаешь, знал, что ты одна. И я решил, что если не сделаю этот шаг сейчас, то не сделаю никогда.

— Следил за мной? — я почувствовала холодок.

— Не в том смысле, — быстро сказал он. — Я не преследовал тебя. Просто… подписался на твой аккаунт, видел твои проекты, читал статьи, где тебя упоминали. Я знал, что ты стала дизайнером. И гордился тобой. Хотя и не имел на это права.

Я не знала, что сказать. Это было слишком много. Слишком неожиданно. Слишком… искренне, чтобы быть ложью.

— Анонимность, — он усмехнулся, — это была трусость. Я боялся, что если ты узнаешь, что это я, ты даже не откроешь дверь. Думал, что если сначала увидишь цветы, платье, приглашение — может быть, любопытство пересилит. И ты придёшь. И тогда я смогу всё объяснить.

— И ты ждал, что я просто прощу тебя? — спросила я, и в голосе прорвалась горечь. — После всего?

— Нет, — он покачал головой. — Я ждал, что ты дашь мне шанс. Шанс извиниться. Шанс показать, что я — не тот мальчишка, который прятал твой дневник. Шанс… узнать тебя заново.

Он замолчал, и в тишине я слышала только стук собственного сердца.

— Твои пять минут, — сказала я, взглянув на часы. — Истекли.

Он посмотрел на меня с таким выражением, будто приговор ему ещё не вынесли, но он уже знает, что будет.

— Ты можешь уйти, — сказал он тихо. — Я не буду тебя удерживать. Но я хочу, чтобы ты знала: всё, что я сказал — правда. И я буду ждать столько, сколько понадобится. Если ты захочешь дать мне шанс — я здесь.

Я сидела и смотрела на него. На этого человека, который когда-то делал мою жизнь невыносимой. Который заставил меня ненавидеть школу, ненавидеть себя, ненавидеть свои рисунки, потому что он смеялся над ними. И который теперь сидит напротив, с дрожащими руками и честными глазами, и говорит, что всё это было от любви.

Я должна была встать и уйти. Должна была сказать, что семь лет — это слишком большой срок, чтобы заглаживать вину букетом цветов. Должна была сохранить свою гордость и не дать ему второй шанс.

Но я вспомнила лилии. Три лилии в студии с запиской «для смелости». Платье, которое идеально на мне сидело. Его взгляд, когда он сказал: «Ты говорила об этом в девятом классе». Семь лет он помнил, какие цветы я люблю. Семь лет.

Я не встала.

— Я не прощаю тебя, — сказала я, и он кивнул, принимая это. — Не сейчас. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Но… — я глубоко вздохнула. — Я дам тебе этот шанс. Один. Если ты снова сделаешь мне больно — я уйду и не оглянусь.

Он смотрел на меня так, будто я подарила ему жизнь.

— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо, Эмилия.

Я не знала, правильно ли поступаю. Моя привычка всё контролировать кричала, что я совершаю ошибку. Что нельзя доверять человеку, который делал тебе больно. Что романтические жесты не отменяют прошлого.

Но в груди, там, где пряталось то самое предвкушение, зародившееся вместе с лилиями, что-то шевельнулось. Что-то тёплое, осторожное, почти несмелое. Может, это была весна. Может, надежда. Может, я сама.

— И всё же, — сказала я, чувствуя, как уголки губ поднимаются в неуверенной улыбке. — Лилии. Дорого. И платье. Ты разорился?

Он улыбнулся в ответ — и в этой улыбке я вдруг увидела того мальчишку, но не злого, а растерянного, который не знал, как подойти к девочке с косичками.

— Стоило того, — сказал он. — Ты пришла.

Свечи на столе горели ровным пламенем, над головой сияли звёзды, а где-то внизу шумел город, не подозревая, что на этой террасе только что началась история, которой никто не мог предсказать финал.

Я сидела напротив Алексея Гаршина и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Медленно, осторожно, как бутон, который решается раскрыться навстречу весеннему солнцу.

Я не знала, чем это закончится. Но я была здесь. Я пришла. И это уже было больше, чем я могла себе представить.

Мы сидели друг напротив друга, разделённые столом со свечами и цветущими ветвями, и я всё ещё не могла поверить, что это происходит на самом деле. Алексей Гаршин. Тот самый Алексей Гаршин, чьё имя я вычеркнула из памяти семь лет назад, стерев его из своей жизни так же тщательно, как стирала с доски ненавистные карикатуры, которые он рисовал. И вот он здесь, смотрит на меня серыми глазами, в которых нет ни капли той наглой усмешки, что я помнила. Только напряжение. И надежда.