Чтение онлайн

Альфонсо кивнул алюминиевому и тот толкнул меня в спину, наверху скрипнуло, руки мои пошли за спиной вверх, выворачивая плечи из суставов. Но боль была не только и не столько от этого, сколько от недозажившего перелома. Я просто чувствовал, как ломается всё, что мои бедные фибробласты наработали за эту почти неделю.

– На вопрос отвечай.
– буркнул палач.

– Не виноватый я ни в чём! Ай, дяденьки, больно же!

Я заголосил, заходясь криком, и даже не притворялся - боль была жуткая, и информативности в моих воплях было как соплей у стрекозы. Альфонсо меня долго не перебивал. Думаю, братья-инквизиторы не подумали о моей сломаной руке и не догадывались, что боль была сильнее, гораздо сильнее, чем они предполагали.

– Ружеро Понтини, - наконец заговорил он.
– Советую тебе говорить правду. Ложь не поможет тебе. Мы хотим установить истину, и мы её установим.

– Пытая ребёнка? Откуда такая доброта?- тут я, конечно, начал из образа выходить, но боль, огромная, как воздушный шар, не способствовала моим актёрским качествам.

– Вот уже десять лет как его святейшество папа Инокентий IV в булле 'Аd extirpanda" дал нам право и вменил в обязанность применять телесные пытки для искоренения скверны. О возрасте испытуемых там ничего не сказано.

– Но хоть причина-то должна быть? Основания какие-то?
– я был уверен, что инквизиции лично я мог дать только одну причину: сам факт переселения душ, так сказать. Но сильно сомневался, что успел на этом спалиться. Ружеро, по малолетству, тоже вряд ли сумел так нагрешить, чтоб аж вплоть до инквизиции.

– Разумеется, - Альфонсо был невозмутим.
– Подозрения в ереси таковыми и являются.

– То есть, чтобы схватить ребенка и начать пытать достаточно одних ваших 'подозрений'? И доказательств никаких не требуется?

– Ну, что ж, - подал он голос после нескольких секунд молчания.
– Учитывая твой юный возраст, я отвечу. Мы не звери, что кидаются на добычу, терзаемы голодом. Инквизиция не хватает кого попало. Подозрения всегда обоснованы. Всегда. Не было случая, чтобы мы ошиблись. А доказательством вины служит признание подозреваемого.

– И вы заранее знаете, что арестованный виновен, да? Осталось только выбить признание?

– Обратного еще не было. Тебе лучше сразу сознаться, Ружеро. Ты ещё молод, и не знаешь, но никто не может вынести достаточное колличество боли долгое время. Сознаются все.

Это ты мне про боль будешь говорить, урод?

– Я бы сознался, да только не знаю в чём, - стоять наклонившись, с задранными назад и вверх руками, очень неудобно. Приходилось каждый раз поднимать голову, чтобы видеть их, но долго голову так держать, оказывается, трудно, и она так и норовит свеситься на грудь. Да в такой позе взлетающего рака вообще стоять тяжело. Хочется или взлететь уже, или приземлиться. Но ни того, ни другого сделать не дают.

– Мне очень жаль, что ты упорствуешь в своей лжи. Как, впрочем, и все... поначалу. Мы покажем тебе немного боли, чтобы ты понял, насколько приятней говорить правду.

Альфонсо кивнул, и палач потянул за веревку, задирая мои руки кверху. Ай, бляди, что ж вы творите, суки, у меня же рука сломана! Ааааай!! Аааааа!!!

Фьюууть - и сознание со свистом вылетело из меня. Опять. В который уж раз.

Отсутствовал я в этом паршивом месте к сожалению не долго, но кое-что изменилось: я был растянут на столе. Полоска здоровья перед глазами показывала три из десяти.

– Ты продолжаешь упорствовать?
– Альфонсо был само участие.
– Это печально. Не лучше ли сказать правду?

– Какую правду, гады, вы же меня ни о чём не спрашиваете?!

– Ты состоял в сговоре против церкви и папы?

– Да нет, конечно! Вы с ума тут посходили? Мне одиннадцать лет! Кто меня в заговор пустит?!!

– Очень жаль, Ружеро, что ты продолжаешь лгать, - он ласково улыбнулся.
– Но мы поможем тебе увидеть свет.

Ступни сдавило так, что я, кажется, слышал треск костей сквозь свой крик. Глаза заволокло красным, вдохнуть не получалось, я задыхался и заглатывал воздух, как рыба. Боль не прошла даже когда давление прекратилось. Точно сломали, твари.

ЗДОРОВЬЕ 2/10

Даже мои глюки отмечают потерю здоровья.

– Да хрен с вами, был, участвовал, состоял! Против церкви, против папы, против всех! Что ещё?

– Вот видишь, Ружеро, обратного не бывает, - несмотря на сарказм в содержании, сам тон его был нейтральным, может даже сочувственным. Потом он сменился официальным:

– Итак, в силу данных признательных показаний, считается установленным как факт, что Ружеро Понтини является соучастником в преступлении против церкви, а именно: составлению заговора по распространению ереси, подрыва авторитета церкви, и лишению власти понтифика. Ружеро Понтини, верно ли записанное?

– Да! Верно!

– Ружеро Понтини вторично подтвердил, уже и без причинения ему боли, что записанное с его слов - верно.
– Я пытался успокоить дыхание. Зажурчала вода. Альфонсо, утолив жажду духовную, утолял телесную. Я бы тоже не отказался, но мне никто не предложил.
– Теперь тебе будет легче, сын мой. Сказав правду раз, продолжать уже просто. Больше нет смысла лгать. Ведь правду говорить легко и приятно. Ты же чувствуешь, как словно груз упал с твоей души?

Я чувствую, что вы, падлы, опять сломали мне руку, и переломали ноги, козлы...

– Чувствую, чувствую!
– извращенцу, видать, нужно, чтобы я ещё и удовольствие от процесса получал.

– Кто ещё состоял с тобой в заговоре?

– Да откуда я знаю? Кого хотите, того и запишите. Я подтвержу.

– Нам не нужно, кого мы хотим, - вякнул Бартоломео.
– Ты сам должен снять грех с себя, и назвать имена заговорщиков.

Альфонсо кивнул, у ног скрипнуло и я снова зашёлся в крике. На этот раз я почти потерял сознание, но теперь Альфонсо уже знал границы моих возможностей и не дал мне ускользнуть в небытие.

– В наших сердцах нет гнева и зла, Ружеро. Только сочувствие. Эта боль не наказание тебе за ложь, о нет. Кто мы, чтобы брать на себя право наказывать? Мы хотим помочь тебе, и эта боль лишь временна, она спасёт тебя от гораздо худшей боли, что будет длиться вечно. Ты поймёшь, что будет ждать тебя, если ты попробуешь солгать, и тогда ты встанешь на путь истинный.