Чтение онлайн

Мужчина наклонился к ней и хриплым шепотом произнес:

– Вам ведь кажется, что мы знакомы, не так ли? Что-то до боли знакомое, не дающее покоя? А я-то надеялся, что вы вспомните. Ну что ж, пришла пора напомнить вам, мадам, тот июльский день 1789 года, когда я пообещал найти вас на краю света…

Догадка золотой молнией сверкнула в мозгу Мадлен. Женщина вскрикнула, ее сначала обдало нестерпимым жаром, а затем бросило в холод. По спине пробежали мурашки, каждый волосок стал дыбом.

– Анри, - слабо прошептала она и в тот же миг лишилась чувств.

***

В это же время, на другом конце Лондона, Филипп де Круа не мог найти себе места от волнения. Его жена отсутствовала дома уже около трех часов. Давно стемнело, но Мадлен до сих пор не появилась. Часы на каминной полке показывали пять часов вечера. Не зная, что и думать, Филипп решил послать посыльного с запиской к Хантерсонам. Когда дело было сделано, оставалось только надеяться на лучшее.

***

Мадлен пришла в себя от того, что кто-то бережно смачивал ее виски и лоб мокрым носовым платком. До нее донесся легкий запах нюхательных солей, витавший в комнате. Женщина открыла глаза и обнаружила, что по-прежнему находится в той самой комнате, только теперь лежит на кровати, а у изголовья сидит Анри де Тальмон и пытается привести ее в чувство.

«Анри!»

Снова яркая вспышка воспоминаний, и Мадлен резко села на кровати.

– Очнулась? Вот и отлично.

Анри отложил платок в сторону и испытующе взглянул в смятенные глаза Мадлен. Впервые в жизни женщина не знала, что и сказать. Она впитывала в себя каждую черточку лица де Тальмона, каждый седой волос в его некогда золотой шевелюре. Не без содрогания смотрела на уродливый шрам, красной линией перечеркивающий когда-то красивое, одухотворенное лицо.

– Вы, наверное, сейчас думаете, как это возможно, - наконец заговорил Анри, вдоволь насладившись состоянием Мадлен, - вы ведь со своим мужем-предателем давно похоронили меня, посчитав убитым, растерзанным чернью. А я ведь давал вам клятву, мадам де Круа, что я вернусь и найду вас. И вот, спустя столько лет, мне это удалось.

– Но… как? – еле выдавила из себя Мадлен, поражаясь тону голоса мужчины. Он был бесцветным, ничего не выражающим.

– Как? Очень просто. Ценой жизнью вашего отца, моя дорогая предательница. Едва вы скрылись из виду, в церковь хлынула чернь. Мы сражались до последнего. Но что мы могли сделать вдвоем против обезумевшей толпы? Из моих рук выбили шпагу, я стал отступать. Кто-то замахнулся на меня мясницким топором, да только опустился он не на мою голову, а на вашего отца, вставшего на пути моего несостоявшегося убийцы. И именно в этот момент в церкви появились королевские гвардейцы. Возникла сумятица, давка. Я этим воспользовался, подхватил шпагу из рук месье де Ламбера, затем вскочил на какое-то возвышение и принялся рубить толпу направо и налево. Какой-то безумец набросился на меня, мы сцепились в схватке, в которой я снова выронил из рук шпагу. Мой противник с криком мести хотел было заколоть меня, но ему помешали гвардейцы. И вместо смертельной раны в сердце дрогнувшая рука его оставила на моем лице вот такой прощальный подарок, - Анри кончиком указательного пальца провел линию по шраму, а затем продолжил: - Гвардейцы спасли меня. Потом начались преследования дворян, и мне пришлось скрываться. Однако все это время я пытался найти вас, Мадлен, и закончить то, что мы начали. Но мне это не удалось. Вы словно в воду канули. Я был счастлив думать, что вам удалось спастись. Потом события захлестнули меня. Я сражался за Тюильри, был в тюрьме, потом долго скрывался под чужим именем… Своими глазами видел казнь Марии Антуанетты, видел, как какой-то буржуа живет в моем особняке. Я пережил ад, и все это ради клятвы, которую я принес вам, Мадлен. Обещание, что мы будем рядом, как и было суждено. Я пересек Ла-Манш, чтобы узнать, что вы вышли замуж за моего бывшего друга, и у вас уже взрослая дочь. Увы, слишком поздно. Лучше бы я умер тогда от того мясницкого топора, чем видел такое положение вещей.

Анри закончил свой рассказ и уткнулся лицом в ладони. До его слуха доносились сдавленные рыдания Мадлен, и сердце его разрывалось от боли. Он до сих пор любил ее, хотел прижать к себе и успокоить, но она была чужой, женой его друга, барона де Круа. Теперь он никто, принца де Тальмона больше не существовало, как не существовало больше французской аристократии.

– Анри… - голос Мадлен вырвал мужчину из оцепенения. – Все это время я любила только тебя, а за Филиппа мне пришлось выйти замуж, чтобы мое доброе имя не покрыли позором. Дай мне рассказать мою версию произошедшего. Пожалуйста.

Де Тальмон посмотрел на нежное, умоляющее лицо женщины, залитое слезами, и кивнул.

Комментарий к Тайны и признания

Написано под впечатлением от Garou_Je Suis Le Mame. Именно такой голос я представляю у Анри.

========== Побег из Парижа ==========

– Филипп был убедителен. Конечно, я до последнего верила, что ты выжил, но точной уверенности в этом не было. Король стремительно терял свою власть, чернь бесчинствовала в Париже, учиняя самосуд всем аристократам, не в том месте не в то время. Он продумал наш побег до мельчайших деталей, порой рискуя своей жизнью. Филипп едва не погиб, похищая из Бюро Благонадежности необходимые документы – без них наш побег закончился бы полным фиаско.

В ночь перед побегом мы с матерью повытаскивали из корсетов пластины из китового уса и вместо них аккуратнейшим образом уложили немного золотых монет и банковских чеков – они пригодились бы нам за границей, где мы собирались строить новую жизнь. Рядом с нами де Круа зашивал в подкладку дырявого и потрепанного плаща ценные бумаги и векселя.

Однако на этом дело не закончилось. Для удачного осуществления плана, предложенного Филиппом, нам троим предстояло отринуть свое «Я» и надеть маски, спрятаться под личинами других людей. Так, по документам, украденным де Круа, я стала Жюльетт Мори, цветочницей из Нанта. Филиппу досталась роль моего мужа, кузнеца Жана. Ну а матери моей пришлось на время стать вдовой, некой мадам Соланж Дюбуа, якобы отбывающей из Парижа в Нант на похороны брата.

Мы облачились в старые, поношенные одежды, почти лохмотья, спрятали волосы под чепчики (а Филипп под шляпу, предварительно обильно смазав их бараньим жиром, чтобы они казались неухоженными и грязными). Затем нам пришлось повозиться руками в грязи, чтобы ногти стали как можно грязнее. Были случаи, что именно так проверяющие распознавали беглых аристократов, скрывающихся под личинами бедных крестьян. Мы с Филиппом немного испачкали свои лица и одежду. Матери этого не требовалось – она должна была всего лишь поддерживать скорбный и благообразный вид.

Ранним утром мы отправились к одной из застав, где нас уже ждала почтовая карета. Помимо кучера и нас троих, в карете еще сидел сухопарый адвокат, нервно сжимающий в руках папку с бумагами. Я нервничала, во рту пересохло, было трудно дышать. Однако невозмутимое спокойствие Филиппа словно вливало в меня новые силы, и я, глубоко вздохнув, приняла глуповато-мечтательное выражение, которое я частенько видела на лицах парижских цветочниц.

Вскоре к нам подошел начальник заставы и потребовал документы. Матушка моя великолепно играла свою роль: проверяющему пришлось несколько раз окликнуть ее, прежде чем она прекратила изображать переливчатый храп и со смущенным видом подала свои документы. Он бегло изучил их и вернул назад.

Когда пришла очередь моих бумаг, то начальник заставы долго просматривал документ, потом перевел взгляд на мое лицо и произнес:

– Хороша, чертовка! Повезло же вам, Жан Мори. Ваша жена красива, как и цветы, что она продает.

Филипп кивнул и с видом собственника приобнял меня за плечи. От непривычки я подпрыгнула на месте, и чтобы хоть как-то сгладить неловкость, произнесла, смущенно потупясь:

– Жан, ну не при людях же…

Проверяющий хохотнул, похлопал моего лже-мужа по плечу и отдал приказ пропустить карету. Я едва удержала вздох облегчения. Но рано было радоваться. Нам предстояло без проблем доехать до Нанта, потом добраться до Марселя, а уж там погрузиться на корабль, идущий в Ливерпуль.

Дорога была тяжелой. В Нанте Филипп купил лошадей, и до Марселя мы добирались уже верхом. Я плохо переносила скачку – ведь за день мы проезжали сотню лье, спешиваясь лишь для того, чтобы поесть и передохнуть. Моей матери было и того хуже – она доселе не имела никаких дел с лошадьми, предпочитая только смотреть на них издалека. К тому же, нам пришлось надеть мужскую одежду – в платьях было бы жутко неудобно.

Спустя пару недель мы добрались до Марселя, где Филипп, опять-таки, купил нам места на корабле, выходящем в открытое море через несколько часов после нашего прибытия в порт. И только тогда, когда мы очутились посреди бескрайних морских просторов, я вздохнула с облегчением. Я покинула свою родину, спасаясь от революционной чумы, не зная, что ожидает меня в дальнейшем.