Чтение онлайн

— Еще бы она тебе нравилась, — с облегчением пробормотал Теодато.

— Нельзя допускать кровопролитие, ни в коем случае. Надеюсь, это вы понимаете.

— …Да, — помедлив, согласился Кандиано.

Он проводил их и остался наедине с привычным уже Меразом; на душе у него было скверно. Этот чертов Виченте Моро! Хоть он и смелый, умный человек, временами он слишком, пугающе прозорлив. Порою складывается даже ощущение, что ему вовсе не двадцать четыре года, как он это заявляет, а все пятьдесят, — он чересчур осторожен и чрезвычайно многое понимает.

Что, если в один прекрасный день он предаст общество?

К вечеру у Кандиано разболелась голова; попросив Мераза оставить его в одиночестве, он закрылся в собственной спальне и лег в темноте, а мысли его по-прежнему крутились, словно белка в колесе. Моро раскусил его: последней идеей его было устранить Фальера, но это в крайнем случае, в самом крайнем, если…

Теперь же Кандиано лежал навзничь в постели и думал.

Наследник — это центральный столп всего старого мироздания. Это сердцевина аристократии Анвина, эссенция всех древних обычаев… Традиционной аристократии невыгодны новые взгляды насчет бездушных, эти люди веками жили только благодаря самоотверженной работе закованных, потому сложно надеяться на сколь-нибудь быстрые мирные перемены. Даже, скорее всего, мирным путем ничего не достичь. Сперва Кандиано решил, что убеждением сумеет добиться своего: аристократы, от природы чувствительные к вопросам морали, примут его точку зрения и…

И откажутся от всего своего благополучия? Да никогда! По крайней мере, далеко не все из них будут способны на такой подвиг.

Чем дольше он думал об этом, тем больше убеждался: только кровавая революция изменит бытие. Только насилие…

И в таком случае просто естественным представляется убийство Марино Фальера.

* * *

— Всем вам прекрасно известно, каким образом произошло некогда разделение человечества. Одни люди, преданные своей идее, не испугались боли и смерти, ушли в степь, полностью отказавшись от всех благ техники, они жили в чудовищных условиях, замерзали зимою, сходили с ума от жары летом, их женщины рожали своих детей в грязи, прямо на жесткой земле, не получая никакой помощи. Эти люди совершили подвиг и были вознаграждены Господом. Оставшиеся же предпочли более приемлемые условия существования, но оказались лишены внутреннего света… все помнят об этом, но скажите мне, скажите же: когда мы стали такими? Когда мы изменились? Когда идеалы нашего бога-предка Арлена оказались подменены иллюзиями? По какой же причине наши прадеды бежали от машин, уж не потому ли, что не в состоянии были работать со сложной техникой? Нет! Они бежали, стремясь спасти и сохранить свою человеческую душу, мятущуюся, чувственную, они хотели просто оставаться людьми и дальше. Но что теперь? Мы больше ничем не жертвуем. Мы тратим все свое время, часы, дни, недели и годы пустого времени, на какие-то духовные практики, лишенные смысла медитации, и даже если отдельные наши представители в итоге уходят в степь, чтобы завершить свою бесцельную жизнь в одиночестве, разве это ведет нас к самосовершенствованию? Нет! Наше существование — ложный путь, мы сошли с тропы, ведущей к просветлению и единению с Богом, мы превратились в… грязь. Теперь те, кого наши предки обогнали в духовном развитии, переносят лишения и невзгоды. Кто знает: что, если прогневанный нами Господь наградит своим даром кого-то из них? Мы не жалеем их теперь, и пожалеют ли они нас тогда? Если гнев Господень направит их карающую длань на нас? Вы должны понять, так дольше продолжаться не может. В единении и всепрощении — наше будущее. Необходимо изменить наше отношение к бездушным. Они должны иметь равные с нами права. Мы обладаем несметными богатствами, нажитыми их трудом, когда они ютятся в своих хижинах и продолжают работать по шестнадцать часов в сутки! Мы должны вернуться к заветам наших предков, в степь, стать слугами нашим обездоленным ближним, потому что возвышается лишь тот, кто унижает себя. Мы должны снова обрести свою смелость!..

Они сидели в полумраке, отделенные от остальных резной ширмой, и молчали. Люди слушали; десятки глаз были устремлены на оратора, но братья на него не смотрели и наблюдали исподтишка за этими лицами.

Потом уже, когда он закончил говорить, понемногу поднялся гам, они вставали со своих мест, жестикулировали, перебивали друг друга, кто-то направился к самому Кандиано: должно быть, выразить свое согласие или несогласие с его речью, а братья остались сидеть, и лишь помигивала тусклым огоньком сигарета Виченте.

— Парочке-другой, кажется, неслабо припекло от его слов, — еле слышно заметил Теодато, склонившись к столешнице в почти детской позе. — Но все остальные…

— Слишком привыкли к подобным эксцентричным выходкам, — проворчал Виченте, стряхнул пепел в хрустальное блюдце. — И, признаться, обстановка серьезно портит все впечатление от его слов. Смешно сидеть среди всей этой роскоши, разряженным в шелк и бархат, и слушать что-то про нашу смелость и степи.

— Но ведь в чем-то он неумолимо логичен.

— Да, вне всякого сомнения; сложно поспорить с тем, что аристократы отступились от своего первоначального пути. И тем не менее среди нас продолжают рождаться люди с талантом, тогда как кварталы закованных не произвели ни одного.

Теодато раскрыл было рот, желая ответить что-то, но в этот момент их уединение было нарушено: к их столику подошла хозяйка вечера, жена Камбьянико, и по-светски улыбнулась им; молодые люди поднялись со своих мест.

— Надеюсь, вы не скучаете здесь, господа.

— Что вы, госпожа Беатриче, — пробасил Моро. — Речь господина Кандиано была… очень прочувствованной.

— О да, — она закатила глаза, потом жестом пригласила их вновь сесть и сама опустилась на обитый парчой стул. — Я надеюсь, она заставила сердца наших соратников зажечься огнем. Господин Кандиано вообще прекрасный оратор, я даже не ожидала от него.

— Он человек идеи, — задумчиво произнес каменнолицый брат, — только серьезная идея может увлечь его и сделать красноречивым. Во всех остальных случаях он будет таков же, как и большинство из нас, ленивый утративший смысл своей жизни аристократ.

Она даже рассмеялась.

— Хорошо сказано, господин Виченте. Может быть, вам следовало бы также попробовать себя на поприще ритора?

— Боюсь, у меня не тот характер.

— Что же насчет вас, госпожа Беатриче? — вмешался Теодато, в глазах которого блеснул лукавый огонек. — В вашей груди не загорелось ли страстное желание отправиться в степь, как предлагает наш уважаемый оратор?

— Может быть, но не теперь, — галантно улыбнулась она. — В конце концов, мне еще необходимо развлекать дорогих гостей сегодня вечером. Но вообще, знаете, — выражение ее лица стало наигранно-мечтательным, — все эти разговоры насчет степей, дикой природы, — это наводит меня на определенные идеи… что, если нам отправиться на охоту в степи за городом? Какое это благородное, достойное наших предков занятие! Можно было бы поехать большим числом людей, оставаться в прериях несколько дней, почувствовать себя в шкуре наших прадедов, которые вынуждены были выживать там…К тому же, уже наступила весна, и погода должна быть самой подходящей.

Братья переглянулись. Лицо Виченте оставалось каменным; Теодато дернул бровью.

— Возможно, вам стоит обсудить эту идею с вашим мужем, госпожа Беатриче, — наконец вежливо отозвался Моро. — Вне всякого сомнения, в этом что-то есть.

Она оставила их, но на прощанье значительно глянула на Виченте; тот отвечал ей невинным (если только это можно сказать насчет его холодного лица) взглядом. Вечер понемногу близился к концу, но Орсо Кандиано, раздраженный чрезмерным вниманием пустоголовых людей вокруг себя, не хотел дожидаться завершения и сам подошел к братьям, к которым поневоле испытывал симпатию, — пустоголовым ни одного из них назвать уж точно было нельзя, — негромко предложил покинуть гостеприимный дом Камбьянико.

— Как вам будет угодно, господин Кандиано, — с легкой улыбкой отозвался Теодато. — Покинем этот вечер, как наши достославные предки оставили древнюю стоянку на севере, дабы отбыть к хладным берегам Атойятль.

Кандиано в ответ поморщился.

— И вы туда же, молодые люди? Довольно я выслушал сегодня острот насчет своих слов.

— …Простите.

Так втроем они действительно ушли, лишь незаметно распрощавшись с самим Витале Камбьянико, и мало кто заметил их исчезновение. Теодато же и предложил прогуляться по ночным улицам города, потому что в воздухе ему мерещился цветочный запах весны и свободы, а спутники его согласились, желая поговорить в тишине. Мераз был отослан с лошадьми, и трое мужчин зашагали по древней каменной мостовой.

— Тео может смеяться, но это действительно была впечатляющая речь, господин Кандиано, — негромко заметил Виченте; каменнолицый брат был как всегда, пальто его застегнуто на все пуговицы, выражение абсолютно ровное, как у старых гипсовых статуй, которые находили еще в местах прежнего обитания закованных. Теодато между тем шел, по-мальчишьи сунув руки в карманы, открыв грудь прохладному ветру, и то и дело улыбался каким-то своим мыслям.

— Боюсь, и настолько же бессмысленная, — горько сознался Кандиано. — Все, чего я могу добиться этим, — собственное осмеяние. Поначалу я думал, что только медленное, постепенное изменение может принести пользу, однако в последние дни склоняюсь к идее революции.