Чтение онлайн

Во всяком случае, таков был замысел. Пока Сергей писал музыку, которую хотел сделать мелодичной, несмотря на то что действие второго акта происходило на заводе, Якулов разработал эскизы декораций и написал либретто. Все материалы были переданы Дягилеву, который, после долгих колебаний, пришел к выводу, что сюжет не произведет впечатления на легкомысленно настроенных зрителей. Он поручил своему протеже, Леониду Мясину, переписать либретто и продумать хореографию [196] . Когда в 1927 году состоялась премьера балета, Сергей был неприятно удивлен. Вместо того чтобы показывать разрушение старого, царистского миропорядка и замену его новым, революционным, балет преследовал совсем другую цель. В первом акте на сцену вышли герои русского фольклора, смутно напоминающие второстепенных персонажей балетов Стравинского «Жар-птица», «Петрушка» и других постановок «Русского балета» Дягилева. Новые музыкальные номера, в которых перед зрителями предстали Баба-яга и крокодил, графини на рынке, моряк и три черта, кот и кошка, моряк и девушка-рабочая, поставили критиков в тупик, равно как и «Легенда о пьянице».

«Стальной скок» стал пародией на то, что должен был прославлять: совместное создание нового мира, гармоничную рабочую обстановку, коллективный труд. В хореографии Мясина завод выглядел как тюрьма, а технический утопизм представал как обман. Большинство рецензентов пришли к выводу, что балет выражает протест против сталинских пятилетних планов по ускорению развития промышленности. Но Сергей вовсе не хотел обижать своих потенциальных покровителей в Советской России и даже не думал о том, чтобы выдвигать антисоветские лозунги. Балет допускал двоякое толкование, но Сергей не мог допустить, чтобы его позиция вызывала хоть малейшие сомнения. В дневнике Сергей записал: «Придерживаться нейтралитета, угождая сразу обеим сторонам, невозможно, поскольку современная Россия характеризуется борьбой красных и белых: нейтральная позиция не будет отражать время. «Или с нами, или против нас», ни одна из сторон не примет компромисса» [197] .

А пока Сергей был занят творчеством и решением проблем, связанных с возможным визитом или даже переездом в Москву, Лина приспосабливалась к роли матери семейства. Ее муж предавался фантазиям о том, как при помощи музыки объединит Запад и Восток, а Лина в это время нанимала и увольняла нянь и пыталась наладить быт, но сделать это было трудно из-за постоянных переездов. Лина тревожилась из-за нехватки денег, хотя Сергей обещал, что средств у них будет более чем достаточно. Он утешал ее рассказами о потенциальных доходах от концертов в России. Лина давно забросила карьеру и, естественно, ничего не зарабатывала, но продолжала следовать парижской моде, не жалея средств на наряды. Мысль о совместных турне по-прежнему приводила Сергея в ярость. Похоже, сбывалось мрачное предсказание миланского педагога по вокалу. Когда Лина сообщила, что выходит замуж, он заявил: «Ваша карьера окончена. Неужели не понимаете, за какого музыканта выходите замуж? Un musico tremendo, великий композитор» [198] . (Она процитировала своего педагога на испанском, а не на итальянском, хотя довольно долго жила в Милане.)

Когда Нина Кошиц приехала в Париж, чтобы исполнить прокофьевские «Песни без слов», соперничая с Верой Янакопулос за внимание в светских салонах, она посоветовала Лине вернуться к пению. Впрочем, предложение прозвучало издевательски – несмотря на все усилия, Лина так и не смогла получить приглашение в блестящий салон Виннаретты Зингер, известной как принцесса де Полиньяк, наследницы империи швейных машинок «Зингер». Сергей, который познакомился с Полиньяк в 1920 году, помог Лине выбрать несколько новых песен Дебюсси, испанского композитора Мануэля де Фальи и московского композитора Николая Мясковского, близкого друга Сергея. В конечном итоге в ее репертуар вошли «Круги» Мясковского на стихи Зинаиды Гиппиус, «Жук» Мусоргского из вокального цикла «Детская», «Голубь» Стравинского на стихи Бальмонта и колыбельная Римского-Корсакова. Лина начала заниматься, и, когда голос обрел прежнее звучание, она выступила не в Париже, а во время турне с мужем по Соединенным Штатам. Турне, состоявшееся в январе – феврале 1926 года, организовал основатель американского общества Pro Musica, французский пианист Элиа Роберт Шмитц.

Несмотря на то, каких трудов Лине стоило вернуть форму, на турне она согласилась неохотно – возможно, из-за боязни сцены или нежелания оставлять Святослава на такой длительный срок. Свое недовольство она высказала во время ссоры с Сергеем на борту французского лайнера De Grasse при подходе к Нью-Йорку в канун Нового года. После прохождения таможни Прокофьевых встречала жена Шмитца, Жермена, которая сообщила Лине, что концерты, которые они дадут с мужем, покроют все расходы, связанные с путешествием. Это успокоило Лину, хотя Сергей выглядел недовольным. Сергея раздражали «мелочные» заботы Лины, и он записал в дневнике, что успех или провал турне будет зависеть не только от ее пения, но и от настроения. На тот случай, если Лина не сможет выступать, он подготовил фортепианную версию «Картинок с выставки» Мусоргского.

Сергей выступал в Бостоне, Чикаго, Денвере, Канзас-Сити, Нью-Йорке, Портленде, Сан-Франциско и Сент-Поле – по мнению Прокофьева, городе, «известном своим уродством» [199] . Лина сопровождала Сергея только до Денвера, и, согласно рецензии критика из Канзас-Сити, ее исполнение отличали «искренность, очарование и драматический талант» [200] . Для выступления в Сент-Поле Лина оделась, как «изящная, привлекательная американская старшеклассница» и добавила в костюм характерные детали, подчеркивающие ее «испанское происхождение» [201] .

В интервью Сергей высмеивал нелицеприятные отзывы критиков в Соединенных Штатах, Германии и Франции, подчеркивая, что авторы противоречили и сами себе, и друг другу. В интервью Portland Telegram он развил мысль о провинциальных вкусах американцев, одновременно стараясь удержать сигарету в мундштуке. После слов «я думаю, что в музыке должны появляться новые стили, так же как и в моде новые фасоны юбок» он позволил сигарете выпасть из мундштука на пол и «тлеть на полу в холле отеля «Портленд» [202] .

Общественные мероприятия требовали большего напряжения сил, чем выступления. Мистер и миссис Смит, возглавлявшие региональные отделения общества, настаивали на организации пышных приемов в честь Прокофьевых. Сергей пожаловался автору сиракузской газеты Post-Standard, что «согласно контракту должен обмениваться рукопожатием с каждым человеком, который подходит к нему», и добавил, что в Канзас-Сити «280 сильных американцев так приветствовали его, что чуть не повредили пальцы правой руки, лишив способности играть на рояле» [203] . Лина пустила в ход все свои чары, чтобы отвлечь внимание от мужа – Сергей был не в состоянии вести светскую беседу за невкусной едой. Но Лина тоже нашла поездку утомительной и сказала в интервью, что «ритуал почти всегда был неизменным: мы приезжали в город, нас встречали члены клуба, обычно дамы, затем нас возили по городу, а потом был обед в каком-нибудь клубе. Мы останавливались в отелях, но чаще в чьих-нибудь домах». Она добавила, что у них с Сергеем болели челюсти, поскольку приходилось все время улыбаться. «О, как замечательно, что вам понравилось, огромное спасибо». «После обеда нас сажали в поезд и везли к следующему пункту назначения. Мы очень устали от всего этого» [204] .

Труднее всего Лине пришлось в Денвере, где они остановились в отеле Metropole, позиционировавшем себя как место с «образцовой противопожарной безопасностью». Некая миссис Кэмпбелл позаботилась о том, чтобы у Лины не было ни единой свободной минутки, вручив ей «страшный» график, состоящий из обедов, чаепитий, ужинов и посещений театров [205] . Разреженный и очень сухой воздух истощал не только силы, но и терпение. «Я понимаю, что все еще очень измотана, – написала она Сергею в пятницу, 15 января, в день, когда он прибыл в Портленд. – Время от времени я думаю, что у меня сильная аллергическая реакция. Но потом вспоминаю, что «нет действия, бездействия и болезни», и чувствую себя лучше» [206] . Цитата взята из Христианской науки. Лина нашла утешение и силу в вере, но не могла не возмутиться «глупой рецензии» на ее выступление в Денвере 12 января [207] . Однако после долгого обсуждения с госпожой Кэмпбелл и другими местными дамами она пришла к выводу, что все не так плохо, как ей показалось вначале. Критика была направлена не на вокальную технику, а на выбор репертуара – слишком много непонятной русской музыки. Впрочем, кроме этого рецензент находил, что Лина недостаточно «уверенно» обращается с «ультрасовременной музыкой» [208] . Во время следующего выступления, в воскресенье, в частном доме в Денвере Лина исполняла исключительно произведения французских композиторов. «Пусть Господь пошлет тебе удачи в Портленде, – шутливо приписала Лина в постскриптуме, и избавит от приемов» [209] .

После окончания американского турне и возвращения в Европу Прокофьевы отправились в давно запланированное турне по Италии: один симфонический и один камерный концерт в Риме и по одному концерту в Сиене, Генуе, Флоренции и Неаполе. У них было мало времени для осмотра достопримечательностей, но во время их пребывания в Риме произошел непредвиденный случай. На съезде хирургов было совершено покушение на Муссолини, когда он произносил речь с трибуны. Пуля лишь повредила кончик носа Муссолини. Сергей опасался, что если стрелявший был советским агентом, то отменят его выступление с Концертом для фортепиано с оркестром № 3 в San Martino ai Monti (Сан-Мартино-аи-Монти). Но после репетиции он с облегчением узнал, что стрелявшей была женщина, Вайолет Гибсон из Ирландии. Ее почти до смерти избили на улице и заключили в тюрьму. Драматическое событие не отразилось на выступлении, если не считать недостаток публики – менее тысячи человек в зале, вмещавшем четыре тысячи.

На следующее утро, 8 апреля, Прокофьевы получили с посыльным письменное уведомление – их удостоили аудиенции у папы Пия XI. Накануне, по совету принимающей стороны, Сергей обратился с просьбой принять его. Прокофьевы спешно стали искать для Лины самое скромное, немодное платье; на помощь пришла мать композитора Альфредо Казеллы, предложившая черное платье большого размера, которое было очень велико Лине. По пути в Ватикан Сергей с Линой подшучивали друг над другом, обсуждая щекотливые вопросы, которые им могли задать – например, каково их вероисповедание и крестили ли они сына. Но понтифик, с добрым лицом, в очках, не задавал вопросов и вообще не расположен был вести беседу. Он только вознес молитву и благословил посетителей. Вместе с остальными приглашенными они встали на колени. Папа остановился перед Линой – вероятно, из-за широкого платья решил, что она беременна, – и позволил поцеловать его кольцо с изумрудом и жемчугом. Прежде чем Лину и Сергея проводили к воротам, им удалось осмотреться вокруг лишь мельком.