Чтение онлайн

Они уже побывали у изобретателя, который восемь лет разрабатывал проект извлечения солнечных лучей из огурцов, познакомились с ученым, занятым пережиганием льда в порох, побывали в сельскохозяйственном, астрономическом, математическом отделах. Сегодня они были приглашены в отделение языкознания. Хотя Гулливер свободно владел местным наречием, он на всякий случай захватил справочник по культуре речи.

В отделении проходила зональная ученая конференция, где заседали три профессора. Гулливер стал с любопытством прислушиваться к речам. Один предлагал проект сокращения разговорной речи путем сведения многосложных слов к односложным и упразднения глаголов и причастий, так как в действительности все мыслимые вещи суть только имена. Заместитель главного прожектера, сопровождавший Гулливера, шепнул ему, что докладчик — творчески ищущая личность — раньше предлагал более радикальный проект: он требовал полного уничтожения всех слов, ссылаясь на пользу для здоровья и сбережение времени. «Ведь очевидно, — рассуждал он, — что каждое произносимое нами слово сопряжено с некоторым изнашиванием легких и, следовательно, приводит «к сокращению нашей жизни. А так как слова суть только названия вещей, то автор проекта высказывает предположение, что для нас будет гораздо удобнее носить при себе вещи, необходимые для выражения наших мыслей и желаний. Это изобретение, благодаря его большим удобствам и пользе для здоровья, по всей вероятности, получило бы широкое распространение, если бы женщины не пригрозили поднять восстание, требуя, чтобы языку их была предоставлена полная воля...»

— Но разве удобно заменять слова вещами? — удивился Гулливер.

— Единственным неудобством является то обстоятельство, что в случае необходимости вести пространный разговор на разнообразные темы собеседникам приходится таскать на плечах большой узел с вещами. Но зато великим преимуществом этого изобретения является то, что им можно пользоваться как всемирным языком, понятным для всех цивилизованных наций.

Гулливер вспомнил, что этим методом он сам пользовался в разговоре.

В это время был объявлен перерыв. Заместитель главного прожектера обратился к собравшимся: «Уважаемые коллеги, позвольте представить вам нашего гостя, иностранного туриста мистера Гулливера, известного этнографа, знатока многих языков. Мистер Гулливер в- большой милости у королевы Бробдингнега».

Не зная, с чего начать разговор, Гулливер вдруг вспомнил знакомого журналиста и спросил: «Над чем работают ученые?»

— Совместно с электронно-техническим отделом мы разрабатываем проект карманного диктографа. Этот прибор преобразует устную речь в письменную, точнее — осуществляет письменную фиксацию устной речи.

— У нас его называют магнитофоном, — заметил Гулливер.

— Нет, диктограф — иное. Он заменяет машинистку: вы говорите и получаете отпечатанный на бумаге текст, — возразил один из профессоров. — Аппарат может быть использован и для записи чужой речи, например при слушании лекций.

Заинтересовавшись состоянием дел, Гулливер узнал, что с технической стороны все легко и просто, а главное — грамматика. Наша речь состоит из предложений. Аппарат должен улавливать предложения, а не отдельные слова, иначе получается бессмыслица. Но для этого необходимо четко, логически строго сформулировать, что такое предложение. Гулливер не мог скрыть своего удивления: ведь это так просто! Кто же этого не знает? Потрясенные его эрудицией, профессора попросили друга королевы Бробдингнега открыть им великую научную тайну — дать определение предложения.

— Предложение, — начал уверенно Гулливер, — это сочетание слов, выражающее законченную мысль.

— Как мудро и просто! — восхитились языковеды. — Сэр, вопрос можно будет окончательно решить, если только вы объясните, что такое «мысль» и «законченная мысль». Эти два термина не вполне ясны.

— Точно определить эти термины я несколько затрудняюсь, — смутился Гулливер, — но я поясню это вам на примерах. Допустим я говорю: «Друг приехал». Мысль ясна и закончена. Значит, это предложение.

— Так ли, коллега, — возразил один из профессоров (Гулливеру сразу не понравился его пронзительный взгляд). — Мысль, если то, что вы произнесли, можно назвать мыслью, легко продолжить; мне, например, неясно, чей друг, куда приехал, когда, зачем, на чем приехал, откуда приехал и т. д.

«Каруд, лёсо!» — выругался про себя Гулливер на языке блефуску, но понял, что в самом деле мысль Друг приехал нельзя считать законченной, если можно сказать Мой друг приехал вчера в Лагадо. Впрочем, и последнее высказывание можно развернуть — и так далее до бесконечности. Все молчаливо и заинтересованно смотрели на знаменитого интуриста. Надо было что-то сказать, и Гулливер прервал молчание:

— Предложение — это сочетание подлежащего и сказуемого, а также зависимых от них слов.

И вновь пронзительный взгляд потребовал объяснения терминов: подлежащее и сказуемое. Гулливер стал растолковывать: в предложении есть два самостоятельных главных члена, от которых зависят все остальные, т. е. второстепенные члены; один главный член — подлежащее — обозначает предмет речи, т. е. то, о чем говорится в предложении; другой — сказуемое — обозначает то, что сообщается об этом предмете. Например, в моем предложении слово друг — подлежащее, а о нем говорится, что он приехал — это сказуемое. Главные члены можно дополнить второстепенными, тогда получится распространенное предложение. «К тому же, — спохватился друг королевы, — надо знать, что подлежащее должно стоять в именительном падеже (оно чаще всего бывает выражено существительным), а в роли сказуемого может быть не только глагол, но и любая знаменательная часть речи при наличии глагольной связки. Впрочем, глагол в неопределенной форме бывает и подлежащим, и сказуемым».

Один из профессоров, все время упорно смотревший в потолок, с которого, как думал Гулливер, он и брал свои знания, стал вдруг рассуждать вслух, и Гулливеру сначала показалось, что он нашел союзника: «Если сказать Наш друг отличается глубокой ученостью, то существительное в именительном падеже друг — подлежащее, а отличается — сказуемое. В предложении говорится про друга — это субъект речи, и сообщается о некоторых признаках или качествах этого субъекта». Он запустил в слушателей еще несколько ученых слов, а Гулливер радостно кивал головой. Внимательно разглядывая трещины на потолке, профессор продолжал: «А если мы скажем — Нашего друга отличает глубокая ученость, — то субъектом по-прежнему окажется наш друг, но слово уже не стоит в именительном падеже. Или мы должны считать подлежащим ученость, хотя главное, о чем говорится в предложении — это наш друг. Здесь какое-то противоречие». Гулливер никак не ожидал подобного предательства. Он только собирался растолковать потолочному созерцателю, что грамматика, естественно, учитывает прежде всего грамматические показатели, что поэтому подлежащее в данном случае ученость, как его сбил пронзительный взгляд: «Коллега, а где главные члены в предложениях: Ученостью меня не обморочишь; Учености и в помине нет; Нам не до учености; Нашему другу за пятьдесят; Кругом ни звука?.. Где подлежащее, где сказуемое? Где именительный падеж, а где глагол?..»

Интурист совершенно растерялся и хотел было уже позорно бежать, как неожиданно на помощь к нему пришел третий профессор. Этот профессор оказался вовсе и не профессор, вернее профессор, но не «он», а «она». Можно было бы сказать «профессорша», но «профессорша» — это жена профессора, а жена профессора, профессорша, может и не быть профессором. Озабоченный поиском подходящего названия, Гулливер не услышал начала. Профессорица, или профессоресса, строго и четко произнося слова, просила коллегу согласиться с тем, что есть безличные предложения, что в безличных предложениях безличный главный член выражается безличным глаголом с безличным содержанием и безличной формой. Глядя на профессорессу внимательнее, Гулливер догадался, почему не сразу приметил в ней женщину: не только общий облик, но и лицо ее были безличны. Сверкая очками, она убеждала, что есть не только безличные предложения, но и неопределенно-личные, обобщенно-личные, номинативные и иные. Например, Светает, Это безличное предложение. Не кто-то или что-то светает, а просто светает, без лица, без субъекта. Или Не спится. И тоже лица, подлежащего, не требуется.

Страсти явно накалялись. Пронзительный взгляд сделался еще пронзительнее и позволил себе неслыханную бестактность: «Вы ошибаетесь, уважаемая коллега, — сказал он. — Не спится — всегда предполагает личность, а если не личность, то лицо. Если говорят Не спится, то из контекста обязательно явствует, кому не спится. А если неясно, то непременно будет специально указано: мне не спится, или ему не спится, или Саше, или Маше. Мне не спится — это совершенно то же, что и Я не могу спать (уснуть). Темнеет — что? Небо темнеет. Пахнет черемухой– безличное, а ведь это совершенно то же, что Черемуха пахнет. Жаль его огорчать — безличное? А кому жаль? — мне жаль, а я — это лицо. Разве не все равно сказать: Я тоскую, У меня тоска, Мне тоскливо. А вы, коллега, будете доказывать, что в первом есть подлежащее, а во втором и третьем нет (безличные). Вопреки всякой логике. Вопреки здравому смыслу. А стоит только допустить, что подлежащее возможно не только в именительном падеже, как все станет на место».

— Наоборот, тогда-то все окончательно и запутается, — прочитал на потолке его приятель, помолчал и продолжал: — Здравый смысл хорошо, но должна быть еще здравая грамматика. А грамматике нужно непременно опираться на какие-то формы, на четкие признаки. Возьмем, к примеру, так называемые неопределенно-личные предложения. В них нет подлежащего, а глагол в форме третьего лица множественного числа обозначает, что действие совершается неопределенными лицами — Говорят, что... А кто говорит — неясно. В книгах пишут... — А кто конкретно пишет, я не знаю, сказано неопределенно. Однако вот ведь какая хитрая вещь выходит: допустим, я говорю — Мне только что сообщили приятную новость. По грамматическим признакам — неопределенно-личное предложение, а по сути — определенное: ведь сообщили мне, сообщили сейчас, и я не могу не знать, кто сообщил. Или такой пример. Вчера в столовой мой друг вышел позвонить и предупредил: «Позови меня, когда подадут суп». Замечаете — подадут — неопределенно, да еще во множественном числе. А ведь он не хуже моего знает, что в столовой одна подавальщица, не только вполне определенная, а хорошо ему знакомая. Но ведь сказано правильно! Вот и посуди тут — определенно-личное или неопределенное. И уж вовсе ничего я не понимаю в таких случаях: скажем, мать кричит ребенку: Перестань шалить! Кому говорят! Вот это самое Кому говорят! — неопределенно-личное, если верить грамматике. А какая же тут неопределенность, если такое высказывание всегда принадлежит говорящему? Кому говорят! или Говорят тебе! всегда значит: Я говорю тебе, Я прошу тебя.