Чтение онлайн

Чтобы привести в порядок мои личные обязательства и облегчить денежные дела Наты или поддержать моих дочерей, я заключил два страховых договора, один в 20 000 ф<инских> м<арок> и другой – величиной в 100 000 крон. Стало быть, могу с чистой совестью и спокойной душой встретить опасности войны.

Моим маленьким дочкам при теперешних печальных обстоятельствах нет от меня никакой пользы. Я так задавлен долгами, что, лишь живя чрезвычайно расчетливо, могу вообще продолжать свое существование; для меня было бы совершенно невозможно заботиться об их воспитании. Если я по-прежнему останусь в Петербурге, груз долгов только возрастет. Его не легко ни погасить, ни нести.

В заключение могу сказать, что мне не нужно самому проситься добровольцем на театр военных действий, так как у меня есть уверенность, что пара знакомых генералов телеграфирует сюда и попросит меня приехать. Мне нельзя запретить выполнить эту просьбу.

Поскольку я никак не успеваю ответить на письмо Юхана, прошу тебя дать это письмо ему. У меня было бы еще много что сказать, но ты ведь понимаешь, как трудно в письме достаточно подробно рассматривать такую деликатную тему.

Передай сердечные приветы Айне и детям. Твой преданный Густав [66] .

Густав получает назначение в 52-й Нежинский драгунский полк и повышение в чине, происходившее автоматически при переводе из гвардейского полка в армейский, – теперь он подполковник. Он отправляется на японский фронт и, по свидетельству очевидцев, кажется, ищет смерти – по крайней мере, проявляет отчаянную храбрость. В то же время ясный ум и наблюдательность не покидают его даже в самые трудные моменты. В дневниковых записях и письмах к родным он отмечает как признаки разложения в русской армии, так и недостатки командования: пожалуй, с этого периода начинается становление того Маннергейма, которого знает весь мир.

Дневник он начал вести уже в поезде, во время длинного пути на Дальний Восток, в Маньчжурию. Эти записи, полные живой наблюдательности и сарказма, не лишены стилистического изящества. Вот первые дни пребывания на фронте.

14 ноября. …Водка занимает – по крайней мере, в военных условиях – важное место. Ее пьют за едой совсем неразбавленную, точно воду, и в «самой развеселой» фанзе 2-го эскадрона многие офицеры ни одного вечера не ложатся спать, не будучи более или менее навеселе. Мой постоянный отказ от участия в этих для меня непривычных празднествах, возможно, привнес некоторую прохладность в отношения. Да и что с того? Ведь я замечаю, что группа участников помоложе явно хотела бы последовать моему примеру. Совершенно комичным кажется именно мне выступать в роли апостола трезвости, если только вспомнить мою жизнь, которая вмещала и «периоды Пульчинеллы», но годы и обстоятельства влияют на людские убеждения и меняют их. Ведь нынешняя война показывает достаточно ясно, что вопросом жизни нашей армии является создание для офицеров сферы интересов, имеющих отношение к требованиям профессии. Типичные для нашего офицерства невоздержанность и полное отсутствие заинтересованности – враги более опасные, чем японцы…

30 ноября. …Поодаль во дворе стоял обоз, который, конечно же, мог принадлежать только казакам или цыганскому табору, таким пестрым и беспорядочно нагруженным он выглядел. Кроме русских казенных и частных возов, там были китайские арбы и фудутунко [67] всевозможных видов: русские, забайкальские, монгольские и проч<ие> лошади, ослы и мулы и разных размеров и масти скот.

В общей штабной спальне – обширном зале с нарами вдоль двух стен – была сымпровизирована столовая. В конце длинного стола в удобном китайском кресле сидел генерал – мужчина средних лет с орлиным носом, короткой черной бородой и огненными темными глазами. На голове у него была черная тюбетейка, одет он был в длинную, плотно застегнутую спереди на крючки и обшитую тонкой овечьей кожей безрукавку из черного шелка и обут в войлочные сапоги с загнутыми носами. Он казался средневековым рыцарем среди своих воинов и наемников. Общество вокруг него было и в самом деле необычное. Два десятка офицеров, за исключением начальника штаба, выглядели довольно буйными типами, которых вполне можно вообразить на попойке в средневековом рыцарском замке, – такова была застольная компания генерала [68] .

В начале декабря 1904 года произошло боевое крещение подполковника Маннергейма: первая стычка с японцами. В те же дни он впервые встретился с князем Георгием Тумановым [69] .

4–14 декабря. …познакомился с подполковником Тумановым, под командованием которого мне надо было продолжать мой поход… В отряд Туманова входило две сотни, из которых первая принадлежала к Дагестанскому, а вторая – к Терско-Кубанскому казачьему полку. Туманов спросил, хочу ли я принять под командование половину сотни и провести разведку в паре сел и на одном участке дороги. Я с радостью принял предложение…

И далее, в строках, описывающих бой, – ключевые слова, весьма важные для понимания характера автора дневника: «…Мой 11-летний конь, „Арбуз“, от страха стал неуправляемым; мне пришлось употребить все силы, чтобы не дать ему выйти из-под контроля и осрамить меня. К моему удовлетворению, мне удалось сдержать его и, сохранив достоинство, заставить идти шагом и совсем мелкой рысью вслед за казаками…» [70]

Дружба с князем Тумановым, начавшаяся в совместном походе, продолжалась до самого конца пребывания Маннергейма в России. Отношения складывались с самого начала доверительные, судя по записке тех дней от Туманова.

Дорогой друг!

Не найдется ли у Тебя или у начальника штаба 1 бут. водки или 1/2 б. спирта.

Будем бесконечно благодарны.

Твой Туманов [71] .

Впоследствии, в Польше, будучи дивизионным начальником Маннергейма, Туманов адресовал ему и более поэтические строки, но об этом – в свое время. Дневник Густав вел с удивительной для фронтовых условий регулярностью.

26 декабря (переход через реку Хунхе). …рядовой состав выглядит весьма неразвитым, сидит в седле мешковато, двигается неловко и проявляет отсутствие смелости, как только на местности встречаются препятствия. Офицеры, командиры эскадронов, и особенно – взводов, едут, занятые совершенно иными мыслями, чем забота о своем отряде. …Крайнее несовершенство карт местности.

28 декабря. …В полдень остановились вблизи какого-то большого и богатого села. Две колонны сделали привал одновременно.

Тут я в первый раз увидел, что происходит, когда казаки грабят село. Они разыграли настоящую сцену охоты. И бешеным галопом верхами, и спешившись, они налетали на кур и свиней с шашками наголо, и в полчаса все сельские ресурсы наверняка были исчерпаны. Кладовые с семенным зерном и соломой пощадили не больше, и, к сожалению, я имел возможность убедиться, что и внутренность фанз тоже не чтили. Это было особенно неприятно еще и по той причине, что население почти везде проявляло большую услужливость, предлагало воду солдатам и лошадям и с дружелюбной улыбкой отдавало кур, зерно и солому за весьма умеренную плату. К счастью, наши драгуны, особенно в нашем полку, – не таковы, как эти недисциплинированные казачьи отряды. Всюду, где мы проходим, все добросовестно оплачивается, – с удовлетворением заметил, что наш командир строго придерживается этого.

…К своему тайному стыду, должен признаться: то, что я видел за эти несколько дней похода, пробудило во мне подозрение и даже уверенность в том, что наши противники обходятся с китайцами и их имуществом совершенно иным образом, чем мы.

30 декабря. …Внезапно открыли адский огонь из винтовок и пулеметов по нашим частям, заметным при свете горящих складов. Потери были огромные. Сыны донских степей, которые весьма отважно грабили мирных маньчжурцев, кинулись, говорят, в мгновение ока улепетывать [72] . Наши драгуны отступили на некоторое расстояние, залегли и начали ответный огонь… Потеряв около 200 человек из 700, колонна организованно отступила, унося убитых и раненых [73] .