Чтение онлайн

Первым настоятелем в Ытык-Кюёльской Преображенской Церкви был его дед протоиерей Димитриан Попов, также известный среди населения как «победитель оспы»: вакцинация и изоляция больных в свое время сделали свое дело, смертность от оспы в среде коренного населения прекратилась, после чего даже шаманы стали принимать крещение святой водой. Вряд ли шаманы скрывали свои методы лечения от любознательного внука «спасителя». Нужно добавить – дед излечил от черной оспы своего внука еще в десятимесячном возрасте.

И, наконец, еще один удивительный случай. Дело было летом. В Ытык-Кюельскую церковь поступил для отпевания умерший по фамилии Боросоков. Отпевал покойного и читал над гробом отходные молитвы родной брат художника псаломщик Николай Попов. Во вторую ночь заупокойной службы, а ночи в Якутии летом белые – светло как днем, мертвец вдруг сел и задрожал от холода. Псаломщика, понятно, при виде такого потустороннего зрелища обуял смертный ужас, и он убежал из церкви. «Мертвец», сам до конца не осознавший, в чем дело, покинул гроб и пришел в известную юрту сельского лекаря – к Ивану Попову. Художник очень удивился, увидев ночью нарядно разодетого Боросокова, но, разобравшись в ситуации, велел домашним поставить самовар, напоил ночного гостя горячим чаем, отогрел. После чего «покойник» окончательно ожил.

С той поры началась их многолетняя дружба и сотрудничество. Боросоков стал одной из первых известных «фотомоделей» в истории мировой фотографии. Колоритный образ якута с косой – горбушей обошел весь мир. Его фотоработы отображены во многих научных публикациях, почтовых открытках, альбомах, пополнили фонды российских и зарубежных этнографических музеев.

Художник Иван Васильевич Попов в разное время целых шесть раз (!) спасал Боросокова от погребения во время летаргического сна, что дало обильную пищу для изучения им этого феномена. Больной боялся впасть в летаргический сон, потому что существовала опасность быть похороненным заживо, и поэтому всех предупреждал – если он «умрет» в отсутствие художника, его ни в коем случае не надо предавать земле, а надлежит безотлагательно сообщить об этом Ивану Попову. В общей сложности Боросоков семь раз впадал в летаргический сон. Умер же он по настоящему уже через много лет после смерти Ивана Попова.

Не знаю как сейчас, а в конце ХХ века в России на местах были модные течения: сколачивались группы так называемых «индейцев», которые в свободное время как бы играли в «племя». К этому делу фанаты подходили очень строго, со знанием дела. Одевались в соответствующие определенному индейскому племени одежды, на лоне природы строили вигвамы, поклонялись языческим богам. Вели традиционный индейский образ жизни, бытовой уклад был на уровне. То есть все по-настоящему, никакой фальши.

Когда же к ним приходил посторонний человек, который прикидывался таким же фанатом «индейцем», его разоблачали просто – чужой, несмотря на важный вид, фразы «хай!.. я все сказал!», и прочее, никак не вживался в образ «настоящего индейца», он просто подражал киношным героям. Все-таки «племя» по-настоящему считало себя именно племенем: это не игра, это стиль жизни. Это индейцы.

Когда «чужестранец» это начинал понимать, ему, конечно, становилось стыдно. Или не становилось – это смотря какой человек. Но известность и позор ему были обеспечены.

Этот неприхотливый пример дан для тех, кто еще не встал на путь веры – так им будет понятнее то, о чем пойдет речь ниже.

Однажды зимним будним вечером в маленькую церковь зашел молодой человек средней потрепанности и упитанности. После богослужения он по-свойски, как это принято в среде старых прихожан, стал интересоваться положением дел в этой общине, сообщил, что приехал из другого города, даже передал привет от настоятеля той общины. Сейчас он работает в этом городе в какой-то строительной шаражке, зарабатывает на операцию больной дочери. Сердобольные прихожанки слушали его с интересом. Кто-то дал довольно солидную сумму денег, кто-то добавил. Матвей – так он представился – с достоинством поблагодарил, посетовал что мало, ну, да ладно.

И зачастил. Зачастил на богослужения только по будним дням, когда народу в церквушке мало собирается, и постоянно заводил речь о трудном материальном положении и о состоянии ребенка. Настоятель тоже с Матвеем разговаривал, но больше молчал.

Матвей со временем вошел в раж, за месяц-полтора в разговорах «дорос» до главного инженера местного домостроительного комбината, стал предлагать услуги по ремонту здания церкви. Уже пару раз «успел слетать к больной дочке с женой, находящимся в другом городе на операции». Вновь начинал сетовать на нехватку денег в связи с перелетами, но община уже уловила суть – мошенник! Кто-то из общины видел парня в городке, в то время когда он «летал», кто-то успел поговорить с настоящим главным инженером – тот, конечно же, был очень удивлен. И настоятель звонил священникам в тот город, откуда якобы приехал Матвей.

Матвей все не унимался: «ребенок уже умер, нужно хоронить», и вновь надо вытянуть деньги с людей в общине. Ему никто не давал, но мошенник все не мог понять – его давно раскусили, и только из сострадания к его лживой душе, никто прямо ему об этом не говорит. Парень продолжал вторить на службах «Аминь»!, коряво, вслед за общиной произносить молитву «Отче наш», он был уверен – его принимают за настоящего верующего, за христианина! Обстановка сложилась очень неприятная.

Точку в этом деле поставил настоятель. После разговора со священником прихожане с жалостью смотрели на согбенную спину уходящего Матвея.

С начала эпохи перестройки в СССР широкой советской общественности стало известно стихотворение имеющее название «Письмо солдата Богу». С тех лет и по сей день при публикациях оно предваряется чаще всего такими словами: «В сборнике „Свет и жизнь“ (Брюссель.1990г.) было опубликовано письмо простого советского солдата Александра Зайцева погибшего в бою с немецко-фашисткими оккупантами. Это письмо было найдено в кармане простреленной шинели»… По сути, одинаковые аннотации к этому стихотворению завершаются разными фразами: сообщаются различные места гибели этого солдата: либо финский фронт, либо под Москвой. Приводятся скупые сведения, что погиб он в 1944 году; что письмо из кармана простреленной шинели погибшего солдата достал неизвестный санинструктор; и, наконец, фамилия автора «Письма» по имени Александр в различных публикациях указывается разная: либо Зайцев, либо Зацепа. Конечно, все эти загадочные нестыковки дают повод для размышлений.

Почему разные фамилии? Фамилии Зайцев и Зацепа никак не синонимы. Может путаница произошла однажды при устной передаче информации о «письме», либо при письме под диктовку – по принципу «испорченного телефона»? В таком случае – какая же из фамилий правильная? Можно только предположить, все-же Зацепа, – это довольно редкая фамилия, и при устной речи вполне может восприняться слушателем как Зайцев.

Многолетние поиски достоверного первоисточника информации о легендарном солдате-поэте до сих пор никаких результатов не дали. Но найдено множество малоизвестных широкой публике предположений, вплоть до того, что это произведение – удачный графоманский опус, приписанный не существовавшему герою. С этим утверждением согласиться никак нельзя.

Воин-поэт вне сомнений обладал неординарным талантом, многократно усиленным стрессовой обстановкой войны, боев, и близостью смерти. И написано это произведение было в ожидании смерти. Под воздействием чувственности и красоты этого «письма», я когда-то написал отзыв о нем, который был опубликован в газете «Спас. Слово веры» в 2011 году, приведу выдержку:…» это письмо… разительно отличается от всех других подобных, написанных на фронтах второй мировой войны. На войне можно привыкнуть к страху смерти и даже не замечать его. Но мысли о том, что в любую секунду ты можешь потерять жизнь, конечно-же приходят. … Ещё это письмо отличается от других подобных, тем, что оно обращено не к матери, не к отцу, не к любимой, а к Богу.